Кровавые девы
Шрифт:
— Ты ведь не сердишься на дона Симона, Джейми?
Эшер приподнял бровь:
— Должен ли я сердиться на человека, который убил сотни людей только для того, чтобы продлить свою жизнь за пределы отведенного нам природой срока? Нет, — добавил он, заметив вернувшееся в ее взгляд беспокойство. — Я не сержусь. В прошлом он помогал нам, и его просьба может быть действительно важной, но не стоит забывать, что он опасен. Каждый раз, когда мы — ты, я, кто угодно — сталкиваемся с ним, сталкиваемся с любым вампиром, мы рискуем своими жизнями.
Он забрал у нее
— Если бы я знал его адрес, я бы отправил ему вежливую записку, сообщив, что на этой неделе я занят.
Лидия улыбнулась, и ее яркая красота снова пронзила ему сердце, как тогда, когда ей было шестнадцать, а он, гость ее ученого дядюшки и вечный участник устраиваемых в Уиллоуби-тауэрз партий в крокет, мог рассчитывать лишь на звание друга семьи, которого в один прекрасный день пригласят на ее свадьбу. Затем она вновь стала серьезной:
— Будь осторожен, Джейми, — она сняла очки (боже упаси появиться в них перед кэбменами или лучшей подругой!) и убрала их в серебряный футляр. — Если это и в самом деле важно, едва ли твое «нет» его устроит.
— У него не будет выбора.
Но Эшер догадывался, что его жена, по сути, права, и от этого у него сжималось сердце.
2
— Лидия?
Тени лестничного колодца поглотили звуки ее имени, и в тишине дома — мертвенно-безмолвного, но все же не пустого, — Эшер подумал: «Это сон».
Когда он понял, что уже бывал здесь раньше, его охватил гнев.
Туманный осенний вечер 1907. Выстывший дом. Громкий стук копыт, разрывающий тишину Холиуэлл-стрит. Облаченный в темную университетскую мантию Эшер замер в передней. Он знает: внизу, на кухне, он найдет миссис Граймс, горничную Элен и девчушку Сильвию (в прошлом году она вышла замуж за сына мясника, и теперь ее место занимала такая же бесполезная Дейзи) сидящими вокруг стола и погруженными в сон, подобно участникам живой картины в какой-нибудь дешевой мелодраме…
А в верхней гостиной, на диване, он увидит лишившуюся чувств Лидию, ее лежащая на груди рука сжимает очки, а волосы рыжими кольцами свисают до пола. Дон Симон Исидро будет сидеть за конторкой, так, чтобы его нельзя было заметить от двери, похожий на белого костяного богомола, поджидающего жертву.
— Мое имя дон Симон Ксавьер Христиан Морадо де ла Кадена-Исидро, и я имею честь принадлежать к тем, кого вы называете вампирами.
И Эшер, половину своей жизни посвятивший изучению фольклора дюжины различных народов, не поверит ему до того самого момента, пока стетоскопом Лидии не прослушает грудную клетку незваного гостя и не убедится, что тот не дышит, а сердце его не бьется.
— Черт бы тебя побрал, — прошептал он, начиная подниматься по лестнице.
Но когда он распахнул дверь в кабинет, диван, хотя и стоял на том же самом месте, что и четыре года назад, и так же виднелся сквозь приоткрытую дальнюю дверь, был пуст. Никаких полускрытых намеков, хорошо понятых им в тот вечер: «Я могу убить вашу жену, ваших слуг, всех, кто вам дорог, если захочу…
Бумаги на конторке были закапаны кровью.
На одном из листков — из запасов Лидии, черт бы побрал этого наглеца! — виднелись выведенные кровью старомодные буквы:
Джеймс,
Нам надо поговорить.
Эшеру понадобился целый день, чтобы найти увиденную во сне площадь.
Он знал, что это место расположено где-то рядом с рекой, в паутине средневековых улочек, пощаженных Великим пожаром. Он знал, что искать нужно в восточной части района, между Уайтчепел-стрит и грязным, растянутым лабиринтом доков. Он знал, что должен высматривать полуразрушенный шпиль построенной еще до Рена церкви и маленькую косоугольную площадь, окруженную домами из почерневшего кирпича и старого дерева. Во времена Елизаветы эти дома были гордостью богатых торговцев, а теперь служили пристанищем для матросов и многочисленных бедняков.
Мартовский день выдался холодным, и к трем часам, когда Эшер наконец обнаружил то, что искал, от реки поднялся туман, напитанный зловонием угольного дыма и уличных уборных. Призрачные фигуры, спотыкаясь, брели по выщербленной брусчатке переулков или собирались вокруг пылающих жаровен торговцев каштанами, и их кашель был подобен тем звукам, что издавали тени, встреченные Одиссеем на берегах Стикса.
Бесплотные, пока не напитаешь их кровью.
Исидро появится только после захода солнца.
Найдя площадь, Эшер направился в ближайшую пивную, где и получил на удивление хороший обед, состоявший из сосисок и пюре. Набившиеся в «Рыбу и кольцо» грузчики, воры, проститутки и хулиганы с Мэриголд-уолк не беспокоили его и, казалось, вовсе не замечали. Эшер, которого студенты описывали своим знакомым американцам как образцового оксфордского преподавателя, мог с равным успехом изобразить и образцового безработного. Если бы не талант к перевоплощению, едва ли он дожил бы до сорока шести лет, находясь на секретной службе Его Величества.
Когда на улице сгустилась тьма, он заплатил два шиллинга и вернулся на Фелмангер-корт.
В его сне эта узкая, кривая площадь была пустой — и залитой кровью. В реальности же в шесть часов сырого весеннего вечера здесь бегали одетые в отрепья дети, которые катали обручи, швырялись камнями и перекрикивались сквозь туман пронзительными тонкими голосами. Из темноты переулков с Эшером заговаривали неопрятные женщины. Мимо него проталкивались мужчины, обдавая его вонью табака, джина и годами не стираной одежды. Единственным их желанием было найти себе хоть какой-нибудь приют в переполненных комнатах, чтобы вздремнуть несколько часов перед возвращением на работу. Откуда-то доносился дребезжащий старческий голос: