Крипт
Шрифт:
Правда, и дона Луция князя Ингевора, и благородную дону Гретхен к лику святых причислить было затруднительно. Об остальных Болард сказать ничего не мог — он их не знал. Да и узнавать не хотел. Гретхен улыбалась брату тягуче и ласково. Она сидела чуть поодаль, в высоком кресле с жесткой спинкой, и руки ее, до самых костяшек пальцев утопленные в кружева, поглаживали подлокотники. Глаза недобро щурились из-под капюшона надетого поверх платья балахона.
— Я и не знал, сестренка, что благочестие тебе так к лицу, — дон Смарда стоял посреди камеры, слегка покачиваясь на гудящих ногах. Улыбался разбитым
— Не понимаю, — раздражено дернула плечом Гретхен. — Что тут смешного?
— Пока — ничего. — Болард переступил босыми ногами. Солнце прогревало каменные плиты пола, и было приятно ощущать это ласковое тепло. — Вот начнется спектакль — и мы посмеемся вволю. Верно, сестренка?
— Спектакль? — непонимающе переспросил кто-то.
— Мистерия, — объяснила Гретхен любезно.
— Похвально, дон Болард, — Ингевор встал, опираясь на столешницу. И Боларду отчего-то подумалось, что Претор не так уж молод. Вот только спокойная старость ему никак не светит. — Похвально…
На жестком лице Ингевора с вертикальными морщинами от крыльев носа к углам рта ясно читалось, что ничего похвального в поведении Боларда нет.
— Может быть, — предложил Борис, мучаясь жалостью к пожилому человеку, — мы, как взрослые, солидные люди, оставим эти реверансы? Тошно, в самом деле…
У Луция Сергия задергалась щека. И он заговорил о том, что барон Смарда — плохой рельмин, переметнулся на сторону противников, и сей факт его, дона Ингевора, печалит безмерно. И вдобавок, хотелось бы увериться, что донос, изобличающий дона Боларда в ереси — тут Ингевор потряс в воздухе мятой бумажкой — ложь и гнусная клевета.
— И уверовавший в меня да пребудет жить вечно, — в тон ему откликнулся Болард. Лицо Ингевора сморщилось, словно от зубной боли.
— Я хотел бы напомнить благородному дону, — подал от стола голос невзрачный человечек в черной судейской мантии, — что подобное поведение лишь отягчает.
— Подите к черту! — посоветовал дон и добавил, что тут нагло попирается судебно-процессуальный кодекс и презумпция (Боже, они и слова-то такого не слыхивали) невиновности, и что ему, Боларду, как гражданину демократической страны, во-первых, положен один телефонный звонок, а, во-вторых, он будет говорить с ними только в присутствии адвоката. И вообще, пусть только пальцем тронут, и завтра все прогрессивные газеты мира будут кричать о том, как попираются в этой стране права человека. Вот так вам. Святые ублюдки!
— Оскорбление Трибунала при исполнении, — отозвался судейский бесстрастно. — Равно отягчает.
Боже мой, подумал Болард устало. Пускай бы все это поскорее кончилось. Второй день подряд они трясут его как неспелую грушу, а он мило улыбается им в ответ. Задрали. Ведь ясно же, что в конце концов они вздернут его на дыбу — так, в порядке развлечения — но, странное дело, он ждет этой минуты с таким трепетом, с каким многодетная семья ожидает прописки на новую жилплощадь. Потому что тогда станет ясно, что развязка уже близка. Любопытно, а Ивар — магистр Ордена Консаты, князь и без пяти минут консул Подлунья — Ивар шевельнет хотя бы пальцем ради спасения его, Борькиной, жизни? Даже если до сих пор свято уверен в том, что Болард опоздал на мистерию нарочно. Хоть бы поглядеть пришел, как друга распинать
— Вам угодно продолжать запирательство? — осведомился Ингевор сухо, исключительно по обязанности.
Болард потряс головой и увидел, как бледность заливает лицо сестры. А ей-то чего бояться? Дон Луций поднялся и стал складывать в стопку допросные листы — совершенно чистые.
— Повторяю, вам угодно…
— Мне угодно ваши рожи больше не видеть.
— Мы исполняем ваше желание. В связи с тем, что милосердие Церкви не дозволяет кровопролития, Трибунал передает ваше дело светским властям для окончания дознания и осуществления приговора.
— Вот и завертелась веселая мясокрутка, — сказал Болард. — Аминь.
Писец быстро заполнял цепочками строк желтоватые листы. Ничего он, Болард, им не скажет. Ему нечего сказать. Просто все начинается снова: кровавые сполохи в ночи и тела, гниющие на крестах. Хорошо читать об этом в теплой комнате, прикрыв книжку учебником истории.
— Подтверждаете ли вы только что зачитанное?
Болард, наконец, понял, что обращаются к нему. Поднял голову.
— Я сильно похож на идиота?
— Прямо отвечайте на поставленный вопрос.
Подонки, душу бога троюродного крокодила маму! Кто из нас тупее, в конце концов?! Или я настолько трус, чтобы подписаться под собственным приговором?
— Пишите: подсудимый отвечать отказался. И поскольку виновен в злоумышлениях и нарушении вассальной клятвы и в ереси упорствует…
— Я требую суда чести, — прохрипел Болард.
Судьи не засмеялись. Они вершили дело всерьез и строго, как всерьез и строго хоронили князя… живым… Кричать? Черта с два…
— …ругается.
Он лежал на полу в собственной крови и блевотине.
— Ну, благородный дон, у вас не пропала охота смеяться?
Болард плюнул.
— …они все беснуются… сначала…
Какая многозначительная пауза. Как многозначительно каждое слово… слухи не преувеличили и вполовину… палач — бездумное орудие правящего класса? Гуманизьм!.. Сюда бы того, кто это говорил!
— Снимите.
Засуетились, как кошки при пожаре, когда им припалят хвосты…
Как, меня только повесят?
— …он хохочет, он спятил!..
— Приговор. За израдство и ересь… не снисходя…
Голова Боларда стукнулась о каменный пол.
Конец 1 части.
И в час, когда настанет расчет,
Господь мне не простит, но зачтет.
М.Щербаков
Глава 14.
1492 год, конец мая. Твержа, Настанг
Гражина на полуслове прервала молитву, в который раз с ужасом осознав, что истовость оной вызвана не безграничной верой, а вечной памятью о постыдном клейме. Даже не от той вайделотской крови, что течет в ее жилах — оттого, что отец Гражины князь Ольгерд Кястутис позволил смешать эту кровь с его благородной кровью. Он женился на жрице языческих богов, на ведьме! И это мучает его дочь уже двадцать лет. Принуждает — сохраняя на лице благостное выражение — прерывать самую горячую молитву.