Крест
Шрифт:
Я вышел к Ридж, сел в кресло напротив, спросил:
— Когда убили девушку?
Она смотрела на свой стакан, теперь пустой, с тем выражением, которое было у меня так часто: Как это случилось?
Она сказала мёртвым монотонным голосом:
— Я была на дежурстве сорок восемь часов подряд. Я слышала, как медик сказал, что её подожгли — он использовал слово torched, как в американском телевидении.
Я не предложил ей ещё выпить. Я сделал свою
— Значит, очевидно, что кто-то нацелился на семью. Нет никакой связи с наркотиками, никакой вендетты, которую мы обнаружили.
Затем меня осенило.
— Ты что-нибудь получила о другом брате?
У неё был её блокнот, тяжёлая работа, которую я носил все те годы, что был в силовых структурах. Меня кольнула лёгкая ностальгия. Она быстро писала.
— Да, его зовут Рори. Он в Лондоне, но нам пока не удалось с ним связаться.
Я наклонился к ней, и она вдруг отстранилась, спросила:
— Почему ты лезешь мне в лицо? Ты оглох, что ли?
Я решил, что сейчас не время делиться с ней своим новым крестом.
Она встала. Застёгивая тунику, сказала:
— Я сейчас займусь этим.
Я предупредил:
— Не стоит ли тебе поспать? Я имею в виду, увидят водочный перегар на твоём дыхании — нехорошо.
У неё было лицо чистой ярости, и она сказала:
— К хуям их.
Она нравилась мне намного больше.
Я указал на бухло:
— А что мне с этим делать?
Её глаза были как угли.
— Ты что-нибудь придумаешь.
Она нравилась мне меньше.
15
«Пойди против меня — и я убью тебя». Старая галуэйская угроза
Девушка перебирала пальцами маленький серебряный крестик, который носила на шее. Она знала, что ни отец, ни брат не понимают, какое значение крест имел для неё и её матери.
Её мать была пламенной ирландской католичкой, и замужество с англичанином только усилило её страсть. Снова и снова она говорила дочери:
— Христос умер на кресте за наши грехи, и мир попытается распять тебя, если ты позволишь.
Логика здесь не играла большой роли. Если у тебя ирландская вера, массивное чувство вины и расстройство личности, ты созрела для символов. Её мать фиксировалась на распятии, её дом пылал извивающимися Христами всех форм и размеров. Только девушка истинно знала, откуда взялась эта одержимость. Она никогда не рассказывала раньше и не собиралась делиться сейчас. Они были мужчинами, они бы никогда не поняли.
Девушка встала. Она стояла на коленях, молясь — не католическому Богу, а этой новой тёмной силе, которая так заряжала её энергией. Она подошла к зеркалу, увидела, как серебряный крестик сияет на её шее, и краем глаза заметила уже знакомое пламя, загоревшееся в углу комнаты.
Вжух.
Когда
Она улыбнулась.
Крестик был кельтским, подаренным на её шестнадцатый день рождения матерью, которая сказала:
— Никогда не забывай крест.
Секрет матери, самая причина креста, ярко всплыл в её сознании. Она видела это как сцену из фильма. Ей было двенадцать, она всегда висела на матери, и однажды, вернувшись из школы пораньше, она застала мать рыдающей на кухне, пустая бутылка сладкого хереса у мойки. Мать никогда не пила, и в этом состоянии она обняла дочь, рассказала ей, что до того, как встретила отца девочки, сделала аборт, и сказала, что это было похоже на распятие — сама агония процедуры.
Затем она добавила:
— Я расплачиваюсь каждый день своей жизни за этот грех.
И она грубо схватила дочь за запястье, причинив боль, и предупредила:
— Если кто-то когда-нибудь причинит тебе настоящий вред, есть только один способ искупить. Ты знаешь какой?
Девушка, перепуганная, покачала головой, слёзы текли по её лицу. Мать сказала голосом чистого льда:
— Ты пригвоздишь их к кресту, как нашего Господа, и вобьёшь гвозди со всей страстью, которую наш Спаситель заповедал нам.
***
В четверг вечером я убил человека.
По крайней мере, мне так кажется.
Во всяком случае, очень старался.
Я сходил в кино — извините, я просто не могу сказать мультиплекс. Sideways получал потрясающие рецензии — у Пола Джаматти было то поникшее выражение, с которым я себя так идентифицирую, Вуди Аллен для новой депрессии. Но всё это распитие вина меня достало. Я никогда не был ценителем вина, я предпочитал своё бухло быстрым и смертельным. Я начал чувствовать во рту вкус мерло, и, конечно, с моим хреновым слухом, несмотря на стерео Dolby Digital, я с трудом разбирал диалоги. Поэтому я свалил.
Когда я выходил, парень из билетной кассы спросил:
— Не понравилось, да?
У него было одно из тех ирландских лиц, которые словно варёные: красные щёки, лобстеровые губы, бледная кожа, и всё же американский акцент.
— Слишком понравилось.
Он посмотрел на меня тем взглядом, который говорит: Старый чувак, уже safoid (ирландский: чокнутый). И сказал, будто родился в Кентукки:
— Как скажешь.
Блядь.
Начался мелкий моросящий дождик. Ничего серьёзного, достаточно, чтобы напомнить тебе, что ты в стране baiste (дождь). Я носил вещь 8234, своё старое пальто Гарда. Как и я сам, оно было прожжено, избито и затоптано, но всё ещё держалось. Я поднял воротник и думал, не взять ли шаверму на вынос. Проблема в том, что к ней действительно нужен шестипак пива.