Крест
Шрифт:
— Какое тебе до этого дело? Ты знал Джона?
Я сказал, что нет, но поскольку Гарда не добиваются прогресса, я хотел посмотреть, смогу ли я помочь.
Она переварила это, спросила:
— Тебе платят?
— Нет, но…
Она не злилась, просто была в замешательстве.
— Так ты просто хороший парень, который ходит и помогает, исправляет ошибки, так, что ли?
Прежде чем я успел ответить, она сказала:
— Ты полон дерьма.
Я почувствовал себя на более твёрдой почве. Агрессия мне подходит больше всего, без всей
— Я бы подумал, ты будешь рада любой доступной помощи.
Она изучала меня минуту, не слишком довольная тем, что видела, затем сказала:
— Кому, блядь, какое дело, что ты там думаешь? Джон не вернётся. Сделаешь мне одолжение?
— Конечно, если смогу.
— Оставь нас в покое. Можешь? Иди играть в Супермена с кем-то, кому не всё равно.
Затем она проводила меня до двери, её язык тела говорил: Ты ушёл.
Когда она смотрела, как я начинаю уходить, она сказала:
— И ещё, мистер Тейлор, мятные конфеты не работают.
Я знал это, правда?
Вернувшись в квартиру, я поставил Тома Рассела Road to Bayamon. Там есть горько-сладкая песня «William Faulkner In Hollywood». Заставила меня тосковать по лучшей жизни, и мне пришлось остановить её на середине трека. Позвонил Ридж. Она ответила своим обычным враждебным тоном.
— Что? — буркнула она.
— Ты знала Гарда по имени Эоин Хитон?
Пауза, когда она оценивала, почему я могу спрашивать.
— Да, знала. Почему?
В её голосе была капля агрессии.
— Его вышвырнули, да?
Вздох, а затем:
— Да, он страдал твоей болезнью.
Мне не нужно было спрашивать, какой именно, поэтому я попытался:
— Он был хорошим Гарда?
Она выдержала паузу, затем сказала:
— Его вышвырнули. Насколько хорошим он мог быть?
Мне хотелось крикнуть ей, велеть спуститься с грёбаного высокого коня, но вместо этого я спросил — и мне пришлось напрячься, без сомнения, мне было буквально трудно слышать:
— Что он сделал, кроме пьянства? Каковы были основания для увольнения, или ты связана клятвой?
— Он взял взятку, чтобы отпустить человека за вождение в нетрезвом виде.
Мне нечего было сказать, поэтому она добавила:
— Ты, наверное, одобряешь это и думаешь, что с ним обошлись сурово.
Хватит, подумал я, поэтому выпалил:
— Откуда тебе знать, что я думаю?
Затем глубоко вздохнул и спросил:
— Ты знала, что у Джона был брат? Я был в семье, встречался с родителями и сестрой. Я действительно думаю — и это сильное чувство, нутром чую — тебе следует выяснить насчёт этого брата. Ты можешь это сделать? Всё, всё о нём, что сможешь достать.
Она молчала мгновение, затем спросила:
— Ты действительно думаешь, что это так важно?
— Абсолютно.
Я, по крайней мере, завладел её вниманием, и как раз перед тем, как она повесила трубку, она сказала:
— Ладно, что
После того как я положил трубку, я действительно чувствовал себя довольным собой и понял, что в этот раз я веду эту чёртову игру вперёд.
10
«Я думаю, ты забыл меня». Заложник Кен Бигли в послании Тони Блэру за двадцать четыре часа до того, как ему отрубили голову.
Меня уже некоторое время беспокоила одна проблема, которую я пытался игнорировать, надеясь, что если не замечать её, она просто исчезнет.
Ага.
Мой слух.
С телевизором мне приходилось включать звук на полную мощность, и музыку тоже на максимум. А когда люди говорили со мной, мне нужно было наклоняться поближе, чтобы разобрать слова. Переваливаешь за пятьдесят — что-то начинает разваливаться. Факт, блядь, жизни. Мои глаза пока были в порядке, но та жизнь, которую я вёл, была чудом, что я ещё нахожусь над землёй. Много дней я жалел, что это не так.
Поэтому я взял телефонный справочник, нашёл специалиста по ушам и записался на приём, напрягаясь, чтобы расслышать, что говорит секретарша. Господи, если я потеряю слух… У меня уже была хромота… сколько лет мне это?
Я не стал делиться с Ридж — она всё равно говорила, что я никогда не слушаю. Я признался самому себе — вещь, которую ненавидел делать, — что я испуган. Я был один. Ирландский холостяк во всей своей жалкой славе, обшарпанный и озлобленный, разрушенный и рассыпающийся.
С планом.
Господи Иисусе, план. Всё моё физическое существо разваливалось, а у меня был план. Разве это не бесценно? Я уже одной ногой в могиле, а вместо того чтобы присматривать дом престарелых, планирую побег в Америку. Такое можно придумать?
Можно сказать, я даю отпор, проявляю стойкость перед лицом жестоких невзгод, отказываюсь сдаваться, веду праведную борьбу. И любой, кто меня знал, смаковал бы эту прекрасную линию рассуждений, а затем изрёк: «Херня».
Утро, окутанное отчаянием. По-ирландски мы стонем: Och ocon… Горе мне, да с колокольчиками. Я был в глубокой депрессии уже почти две недели. Не пил, конечно, не то чтобы я не хотел или не считал это хорошей идеей, просто у меня не осталось сил на очередной раунд так называемого восстановления.
В перерывах смотрел телик. Новости были черны своей тьмой.
Кену Бигли отрубили голову. Нет слов, чтобы описать это чувство, — словно видишь, как бьют башни-близнецы. То же неверие, та же тошнотворная жуть. Я погрузился в ещё более глубокий колодец чёрного пса и видел сны о собаках — да, о ньюкаслских. Они выли и кусали меня за лодыжки, лая, чтобы я что-то сделал. Телефон звонил не переставая. Я выдернул шнур из розетки, и, клянусь, он всё равно звонил.
Время от времени люди колотили в мою дверь, и я бормотал: