Крепь
Шрифт:
– Я знаю, как мне тебя отблагодарить, уважаемый, – улыбаясь, заговорил корчмарь, – Я вижу, вы давно в дороге, без женки или подруги, верно, соскучились… А у меня для вас вон какая пригожая девка есть.
Чистая еще, только третьего дня сюда прибилась. Солдатская вдова, Вероникой зовут. Ежели пану угодно – ступайте с ней, все за мой счет!
Тарас, бросив на женщину короткий взгляд, достаточный, тем не менее, для того, чтобы уловить в нем оттенок смущения, покачал головой.
– Нет, что-то глаза у ней какие-то сумотные. Я уж как-нибудь дотерплю до дома, у меня жена хорошая, молодая. А ты принеси-ка мне лучше еще того, «конского» – славное вино!
– Славное, славное! Давид, неси лаконского! – приказал корчмарь подростку,
– А ему вера не позволяет, – ответил за товарища Тарас и добавил, обращаясь уже к Амиру. – Только напрасно ты, страдалец, удовольствия лишаешься. Масульманской верой тебе вино пить не разрешается – вино и не пей, терпи. А про пиво и горелку в твоем Коране ничего не говорится.
– Неси. Келих горелки! – вдруг решительно потребовал Амир. Взгляд его ставших вдруг какими-то масляными глаз был устремлен на Веронику. Он не отрывался от нее даже когда ему принесли водку, которую корчмарь взахлеб расхваливал, будто бы она и второго перегона, и оковитая, то есть очищенная от сивушного масла углем.
Амир поднял келих на ощупь, залпом выпил, не оценив всех прелестей напитка. Однако все окружающее в этот момент, а может, немного раньше, для него чудесным образом преобразилось: осклизлый глинобитный пол корчмы стал казаться роскошным восточным ковром, крепкий запах чеснока и селедки – изысканным цветочным ароматом, а шум дождя за окном – прекрасной чарующей музыкой. Оторвав, наконец, взгляд от скромной солдатской вдовы, которая на этом волшебном фоне, наверное, тоже преобразилась в его глазах не меньше, чем в сказочную Шехерезаду, Амир принялся что-то разгоряченно шептать на ухо Тарасу. Тот, улыбаясь, задал товарищу какой-то вопрос, после которого Амир не раздумывая закивал головой так, что затряслись его довольно плотные щеки. Тарас, словно довольный кот, слизнул с усов каплю вина и обратился к корчмарю, тактично отстранившемуся от их переговоров:
– Милейший Шмуля, а дозволь замест меня с этой пригожуней товарищ мой пойдет?
– Хорошо. Товарищ за полцены, – подумав, предложил корчмарь. Тарас поморщился.
– Уважаемый! Ему, это все одно, что мне. Он мне за такую милость тоже услужит, чтобы ты был спокоен, что и мне хорошо.
Шмуля с отчаянием махнул рукой:
– Будь по-твоему! А то дорогие гости скажут, будто еврей думает только о своей выгоде. Вероника! Покажи, сладкая, пану ловчему комнату для постояльцев. Давид! Не смей подглядывать! Она еще к своему ремеслу не привыкла, всего смущается, вы с ней поделикатнее, пан ловчий!
Амир решительно направился к женщине, которая покорно пошла перед ним, до этого даже изобразив натужную улыбку. Впрочем, даже ее хватило, чтобы Тарас на мгновение пожалел о том, что уступил свой шанс другому. Чтобы скорее отрешиться от этих мыслей, Тарас поспешил снова взяться за кубок, который оказался почти пустым.
– А еще я полагаю, почтенный Шмуля, – сказал он корчмарю, проводив взглядом своего товарища, – что какие бы солдаты сюда ни пришли, а всю твою горелку и вино заберут у тебя на нужды войска. За бесплатно, иль бумажку какую-нибудь пустую напишут. Так что беречь тебе твое вино сейчас резону нет. Вели подать еще, да и сам выпей…
Когда задумчивый Амир, поглаживая рукой усы и подбородок, словно только что отведал сладкого рахат-лукума, вернулся к столу, его товарищ и корчмарь – литвин и еврей – уже обнимали друг друга, демонстрируя характерное для этого толерантного края единство народов, крепнущее перед лицом наступающих тяжких времен. Татарский народ в лице Амира, попросившего еще келих, присоединился к этому благородному процессу, не дававшему слугам пана Константина заметить, что дождь, удерживавший их в корчме, уже давно закончился.
– Я все же отблагодарю тебя, Тарас! – сказал расчувствовавшийся корчмарь (и верно – когда бы еще он отведал такого хорошего вина?). Он поднял вверх палец, затем
– Как потеряли? – удивился Тарас.
– Так не мудрено и потерять! Сколько добра с этого несчастного края они везут в свои амбары, которые называют магазейны, которые такие огромные, что все здешние корчмы могли бы этим торговать десять лет, а все здешние люди могли бы это три года кушать и ничего не делать! А на самом деле им придется три года ничего не кушать, потому что все их харчи уже в царских магазейнах! Так эти подводы, они, верно, отправили в какой-то свой магазейн, может быть, в самый Минск, и не приставили к нему своих солдат, или те засиделись в какой-нибудь корчме, а оставленные сами себе мужики возницы узнали, что началась война, и разбежались по домам. И вот мне говорят про этот брошенный обоз, и у меня сердце обливается кровью, потому что я могу вообразить, сколько там может быть добра, но я не знаю, что с этим странным известием делать? Вы можете мне сказать: «Шмуля, не теряй времени и гони все эти подводы к себе на задний двор, прячь все, что ты там найдешь, в свои погреба, и это поможет тебе или сделать хороший гандель, или просто не умереть от голода, когда придет зима, а эти солдаты опустошат здесь все вокруг!». Но я не делаю этого, потому что просто боюсь! Я боюсь пальцем дотронуться до этих фурманок, потому что если москали найдут у меня хоть одно казенное ячменное зернышко, они не станут устраивать суда, а тут же повесят бедного еврея и еще скажут, будто именно его прадедушка отправил их пророка Иисуса на распятие!
– А хоть что-то происходит в округе, про что не знает «еврейская почта»? – восхитился Тарас осведомленностью корчмаря. – Только нам ты на что про это рассказываешь?
– Потому что мое сердце успокоится, если добро достанется добрым людям! Одно дело старый корчмарь, которого каждый считает пронырой и вором, другое дело вы – честные панские слуги! С твоим умом, уважаемый, ты придумаешь, что делать с этим обозом, да вот: скажешь, будто это пана вашего обоз, а вы сопровождаете…
Тарас решительно поднял кубок, приглашая всех выпить. Кажется, у него уже созрел план.
– У какого, кажешь, это хутора? Будровщина? Амир! Едем! – приказал он, вытерев усы. Закусывать уже не хотелось. Амир несогласно помотал головой, но Тарас тут же ткнул в него пальцем и напомнил:
– Уговорились: я тебе девку, ты до самой встречи с паном меня слушаешься. Аллах свидетель! Поехали, браток, поглядим просто, что там в фурманках…
После проливного дождя мир, в который вернулись Тарас с Амиром, отдохнув в корчме всего-то часа три или четыре, выглядел совершенно иным. Крупные капли скатывались с листвы деревьев, в которой бешено щебетали птицы, омытая от дорожной пыли трава поднималась на глазах, даже куры, шаставшие возле корчмы, отряхивали от воды свои перья и так активно вертели головами, словно теперь ждали от жизни чего-то нового. Легко дышалось. Новым и многообещающим выглядел мир в глазах Тараса и Амира, улыбнувшихся друг другу. Они сели на коней – Тарас, слегка покачиваясь, Амир, как всегда, будто влитой. Мечтательная улыбка не сходила с его губ даже когда они поехали мимо выползавшего из леса кладбища. Тарас понимающе ухмыльнулся – видно было, как зацепила татарина грустная красавица из корчмы. Тем не менее, именно он выбрал направление, в котором нужно ехать. Дорога выглядела, будто холстина, лежавшая в корыте и замоченная для стирки – каждая колея, каждый след от копыта были заполнены водой, иногда удивительно прозрачной, а кое-где из воды выступали лишь небольшие бугорки грязи. Поэтому двигались по обочине, не такой разъезженной.