Чтение онлайн

Князь Иван удивленно взглянул на сына и слегка тронул его за рукав:

– Что ты? Пойдем…

Князь Василий низко, по-монашески, склонился перед Стешей, а она, вся побелев, – перед ним, и оба, ничего не видя, пошли каждый своим путем, не оглядываясь…

Баушка Ненила была уже при последнем издыхании. Она все же узнала свою любимицу скорбную и имела еще силы тихой улыбкой проститься с ней навеки… Стеша горько плакала над угасающей старухой и над всей страшной, угасающей жизнью своей…

Неподалеку от Кирилло-Белозерского монастыря, на берегу Шексны, светлой и пустынной, только недавно вошедшей в берега, сидело четверо: очень постаревший и побелевший старец Нил; новый инок

Белозерского монастыря Вассиан, еще недавно в миру славный князь Василий Патрикеев; маленький боярин Григорий Тучин, тихий, в бедной одежонке, с холщовой сумочкой за плечами, и постоянный спутник его, добродушный бродяжка Терентий с совершенно голой головой: то были следы огня, уготованного вольнодумцам новгородским владыкой Геннадием.

– А как же ты из узилища-то владычного освободился? – спросил Терентия старец Вассиан.

– Вот боярин наш постарался… – добродушно сказал Терентий. – Отец Григорий, тот на Литву подался, а я как-то оробел. Да чего я там, на Литве, искать буду?

– Деньги взяли? – зло спросил Вассиан маленького боярина.

– Знамо дело… – проговорил Тучин. – Дьяк Пелгуй на этих самых еретиках немало заработал…

Помолчали, любуясь Шексной, ее светлым простором, ее ясной тишиной. Исхудавший Вассиан, как всегда, был угрюм и желчен. Его влекла к себе та правда, которою жили тут, в пустыне, лучшие из иноков, но в то же время он как-то не верил и им и раздражался, что и они не дают ему той полной правды, которая избавила бы его от всяких сомнений раз навсегда, за которую можно было бы без сожаления отдать душу. В суждениях своих он был всегда нетерпим и резок. И Нил часто качал на него своей белой головой и улыбался, как ребенку:

– Да нельзя же так рвать и метать во имя Его!.. Правда, Он говаривал, что не мир Он принес на землю, но меч, а все-таки благо тому, кто этого Им оставленного меча – не поднимет…

В последнее время Нил все более и более смелел мыслью и часто сам в тишине дивился тем просторам, в которые она его заводила, но он оставался верен своему старому обычаю передавать откровения Господни только людям «своего нрава», как говорил он, только могущим вместити. Когда такие вот слова, как о мече, срывались у него нечаянно с языка, он каялся в своей келейке и снова клал себе зарок не метать божественного бисера на ветер. К писаниям он относился все свободнее. Он понимал, что свет, изливаемый великими творениями времен уже сгоревших, может светить путникам по пустыням жизни, но что откровения Господни людям все продолжаются и что прежде всего не нужно угашать духа своего. «Человека почте Бог премудростию и разумом и самовластна сотвори его…» – говорил он. Слова эти, к удивлению своему, услыхал он от Данилы Агнеча Ходила, который с неистовым собирателем праха земного, Иосифом Волоколамским, прибыл по делам в Москву, и в устах Данилы слова эти поразили его чрезвычайно. Он видел, что тот говорит их, не понимая, что он говорит, и из этого видел он, как легковесны слова человеческие вообще и как в то же время опасны. И все чаще и чаще приходил он к заключению, что никакие – ни древние, ни его личные – писания ни на что не нужны…

– Куда же ты теперь, боярин, путь держишь? – спросил Вассиан Тучина.

– А куда Бог приведет, отец… – сказал тот тихо-покорно. – Устал я, отче!.. Может, и малодушие это, да что с сердцем поделаешь? Да и нужно ли стеснять его? Не лежит оно у меня к смятениям человеческим. Вот и хотим мы с Терентием подальше в леса податься, чтобы никому не мешать…

– Да, да… – вздохнул тихонько Нил. – Но хорошо глаголет великий учитель наш авва Исаак Сириянин: «Преследуй сам себя – и враг твой прогнан будет приближением твоим. Умирись сам с собою – и умирится с тобою небо и земля. Потщись войти во внутреннюю клеть твою – и узришь клеть небесную, потому что и та и другая – одно и то же и, входя в одну, видишь обе. Лествица оного царствия внутри тебя, сокровенна в душе твоей. В себе самом погрузись от греха и найдешь восхождения,

по которым в состоянии будешь восходить…»

Долго молчали, слушая нарядные трели зябликов, пересвистывание куличков по песчаным отмелям, пение скворчиков над келейками…

– А как, нововеров на Москве теперь не очень тревожат? – спросил Тучин Вассиаиа.

– Пока нет… – отвечал тот. – Но великий государь слабеет, верха все более в делах берут Василий с матерью да Иосиф Волоколамский, а у него первое дело – смирять жезлом: брат ли какой в церкви задремлет или кто не по его думает… Эти своего добьются…

– В испытаниях и отсеется чистое золото от грязи мирской… – проговорил задумчиво Тучин. – И будет золота немного – оттого и цена его так высока, что его немного. А-а, отец Павел!.. – вдруг светло улыбнулся он. – Сколько времени не видал я тебя…

К ним подошел Павел. Еще светлее был этот оборванный, в рубище инок, и чудны были его удивительные очи, не только видевшие свет небесный, но и излучавшие его. С ласково-детской улыбкой он обежал всех глазами и задержался на мгновение на разбитых лапотках Терентия. Он быстро сел на пригорок, разулся – у него лапти были совсем новые – и с низким поклоном протянул их Терентию.

– Прими Христа ради, братик… – ласково проговорил он. – Ишь, твои-то совсем расстроились…

– Да что ты, отец? – смутился Терентий. – Земля, погляди-ка, какая еще холодная!.. Как можно?

– Земля – мать наша: как же я буду матери бояться? – улыбнулся Павел. – Бери, бери, сотвори мне радость!..

Поколебавшись, Терентий принял лапти и, качая головой, подвесил к своей котомке.

– Ну, спасибо… Завтра с утра, на здоровье тебе, надену…

Павел быстро склонился перед ним в земном поклоне. Терентий, еще более смутившись, сделал было движение удержать его.

– Не замай, не замай, братик!.. – ласково проговорил Павел. – Я за то тебя благодарю, что я радости вечной чрез тебя причаститься сподобился…

Князь Василий смотрел на светлый лик инока: да ведь вот, вот есть же оно!.. На слегка косящих глазах его выступили слезы, и он, чтобы их скрыть, отвернулся к реке.

– Не скрывай, не скрывай, отец, благодати!.. – подметив его волнение, мягко сказал ему Павел. – То – дар Божий… Плачь и слезам твоим веселися: не всем даны оне…

Маленький колокол убогой колоколенки тоненьким голоском позвал всех к поздней обедне. К монастырю со всех сторон тянулись уже богомольцы, и дальние с котомочками и подожками, и окрестные крестьяне, серые, бедные люди в домашних сермягах и чистых, по случаю воскресенья, лапотках. Было известно, что сегодня служить будет сам старец Нил, и потому народ шел в церковь охотнее обыкновенного.

– Не пойдете ли помолиться с нами? – ласково спросил Нил Тучина и Терентия.

– Спасибо, отче… – так же ласково ответил маленький боярин. – Мы уж в свой нерукодельный храм пойдем…

– А я сегодня постоял бы… – сказал Терентий. – Давно уж не бывал я у обедни…

– Так ты иди… – одобрил Тучин. – А я тут подожду тебя.

В маленькой, бедной церковке из сосновых бревен, обвешанных местами янтарем душистой смолы, началась служба…

Нил в своем уединении временами шагал точно по вершинам веков, продумывая те думы, которые до него сотни и сотни лет думали люди и в африканских пустынях, и в солнечной Элладе, и в скитах Сирии, и на берегах Геннисаретского озера, намечая пути тем людям, которые будут жить после него века. В душе его торжественно звучали голоса веков и народов. В его душе была безбрежность мира. Но теперь, в эти умиленные минуты, он легко снизился до этой бедной церковки, до этой темной деревенской толпы, которая внимала ему, и, вкладывая всю душу в каждое слово свое, он искал и находил пути к этим лесным сердцам, затеплившимся вкруг него, подобно чистым лампадам: никто не умел так брать эти сердца в светлый полон, никто не поднимал их так просто, без всякого усилия горе, туда, откуда лился свет невечерний, свет незримый, свет тихой радости всему, что есть в жизни…