Чтение онлайн

– Значит, я свободен?

– Разве ты не был свободен? Или ты собирался предать?

– Нет.

– Тогда ничего не изменилось.

– Я бы не хотел, чтобы им стало известно о тебе.

– И не станет. Мысли и слова можно скрыть, но предательство полководца скрыть нельзя. Я не знаю, сработает ли тогда микроаннигилятор. Об этом знает только Теодор Тракль.

– Федор Тракль умер более века назад, – заметил я.

– Что есть смерть?

Я не расположен вести философские разговоры.

– Лучше расскажи о цертисах, – попросил

– Ты думаешь, что этот вопрос легче, чем вопрос о смерти?

– Я постараюсь понять.

Она встала, взяла мою руку, и меня пронзило непонятное чувство, которое мне уже приходилось испытывать: то ли боль, то ли наслаждение, то ли смутное воспоминание о чем-то прекрасном и навсегда утерянном. Оно напоминает дежавю и возникает внезапно, в любой момент, в любой обстановке, и так же неожиданно исчезает непонятно куда. И теперь передо мной словно приоткрылись небесные врата.

Мы пошли на кухню.

– Закажи себе обед, – сказала она. – Это долгий разговор.

Я коснулся рукой панели управления доставкой еды, и устройство связи запросило яичницу с колбасой и кофе. Через несколько секунд заказанное блюдо уже дымилось на подносе. Я перенес его на стол и вопросительно посмотрел на цертиса.

– Мне не надо, – улыбнулась она.

– Так кто вы?

– Человечество давно знает о нас. Древние евреи называли нас ангелами, греки – богами, китайцы – духами, японцы – ками. Мы направляли, поддерживали и оказывали покровительство. Теперь нас называют цертис и считают почти равными себе, всего лишь инопланетянами. Это не совсем так. Да, мы живем не только на Земле, мы живем во Вселенной. Но и Старая Земля, и Кратос, и Тесса, и Дарт, и другие песчинки мироздания так же дороги нам, как и все остальные.

– В это трудно поверить.

Она пожала плечами.

– Я не требую веры. Ты спрашивал.

– В чем ваша цель?

– Мы сами – цель. Человек может стать цертисом более того, он должен им стать.

– Метаморфы? Они и есть будущее человечество?

– Нет. Они те, кто перестали быть людьми, но не смогли стать нами. Это тупиковый путь.

– Значит, не болезнь?

– Мы не знаем причины. На протяжении веков цертисами могли стать единицы. Прежде чем спасать человечество, ты должен понять, что произошло.

– Человечество нуждается в спасении? Т-синдром смертелен?

– Что есть смерть? – улыбнулась она. – Мы опять пришли к этому вопросу.

– Исчезновение, – сдался я.

– Тоже не определение, – сказала она. – Но я понимаю, что ты имеешь в виду. Да, нам известно несколько таких случаев.

– Где мне искать причину?

– Думай. У нас есть предположения, но я пока умолчу о них, чтобы ты не был связан. Может быть, ты заметишь то, что мы пропустили.

– Как я могу заблокировать микроаннигилятор?

– Просто пожелай. Часть меня осталась в тебе. Представь, что твое сердце окружает светящийся шар, и они ничего не услышат.

Яичница давно уничтожена, на дне чашки остыли остатки

– До свидания! – сказала цертис.

И ее образ стал расплываться и исчезать, пока вся комната не наполнилась серебристым сиянием, которое вскоре поблекло и угасло совсем.

Процесс «регистрации» шел медленно, выпускали по нескольку десятков человек в день, так что я получил короткую передышку и решил навестить моих столичных знакомых.

Первым в списке был мой друг поэт Никита Олейников. Я ничего не знал о его судьбе с момента ареста Хазаровского.

Но связаться с Никитой не составило никакого труда, и я порадовался, что с ним все в порядке.

– Не совсем, – сказал он. – Я переехал, увидишь. Залетай сегодня вечером.

И он сбросил мне на устройство связи адрес и карту.

Новое жилище поэта представляет собой грязную мансарду в бедной части Кратоса.

Олейников шутовски кланяется:

– Добро пожаловать, Ваше превосходительство!

Я медлю, пораженный нищетой обстановки.

– Ну, что стоишь? Заходи! – говорит он и разводит руками. – Как видишь!

Никита высок, грузен, широкоплеч – гора, а не человек. И голос под стать – громовой, почти шаляпинский. Крупные черты лица, крупный нос, большие руки. Волнистые волосы до плеч, никогда не знавшие косы и банта и, по-моему, нерегулярно встречающиеся с расческой – обычай вольнолюбивой богемы.

Над письменным столом два портрета: парадный портрет покойной императрицы и портрет Леонида Хазаровского в полный рост. На последнем опальный вельможа – еще блистательный царедворец в роскошном придворном платье и с тростью. Высокий лоб, брови вразлет, карие глаза, правильный тонкий нос, чуть пухлые губы. Красив, чертяка! Анастасию Павловну можно понять.

Посреди убогой мансарды портреты кажутся иконами, украденными из соседнего храма.

– Ты часом свечки перед бабой Настей не жжешь? – интересуюсь я.

Никита поднимается в полный рост, выпрямляется и делается столь страшен, что я отступаю на шаг.

– Она тебе не «баба Настя», а Великая Императрица Анастасия Павловна! – гремит он.

Я кивнул.

– Она и для меня Великая Императрица. Просто пока была жива, я от тебя только «баба Настя» и слышал. Извини.

– Дурак был, – сказал Никита. – Пока имеем – сам знаешь. Ты садись!

Он тяжело опустился напротив меня, и на столе возникла бутылка красного вина и два сомнительной чистоты бокала, извлеченные из-под стола вместе с бутылкой.

– Тессианское? – поинтересовался я.

– Обижаешь. Настоящее венгерское. Со Старой Земли. У меня еще две бутылки – берегу для таких случаев.

Выпили.

– Двадцать человек по делу арестовано, – сказал Никита. – И, думаю, этим не кончится.

– По делу Хазаровского?

– Естественно. А по какому же?

– А тебе-то что? Ты ни бизнесом, ни политикой никогда не занимался.