Красный
Шрифт:
– Это то, что ты пытаешься сделать?
– спросила она.
– Шокировать меня?
– А получается?
– Ты превратил меня в шлюху и заставил этим гордиться. Считай, я совершенно шокирована.
Он усмехнулся, и это был зловещий смех безумного ученого.
– Если ты думаешь, что шокирована... подожди, пока я с тобой закончу.
Она ничего не ответила, потому что она не хотела, чтобы он заканчивал с ней.
Малкольм опустил голову к ее правой груди и нежно пососал. Она закрыла глаза и откинула голову назад, наслаждаясь блаженством его губ и прикосновений к ее соску. Волны тепла
Без единого слова предупреждения, Малкольм опустил бедра и погрузил каждый свой дюйм в нее. Она услышала, как издала звук, длинный низкий стон, когда он наполнил ее до самых краев. Он приподнялся и обхватил руками ее груди, а бедра глубокими толчками объезжали ее. Она не могла пошевелить ни руками, ни ногами, только бедрами, которые она приподняла навстречу его. Она услышала влажные звуки их совокупления, и это возбудило ее еще больше. Малкольм, казалось, потерялся в ней. Его руки держали ее груди в крепкой хватке, голова запрокинула назад, губы приоткрыты, глаза закрыты, и он трахал ее. Теперь он был для нее Богом, Богом секса и греха. Если бы он мог трахать ее вечно, она бы позволила ему. В аду, где грехи похоти были наказуемы, говорят, что похотливые проклятые разрывали друг друга своими желаниями, а разорванные и кровоточащие куски все еще находили способы встретиться и спариться друг с другом. Она гадала, почему же это ад? Эти теологи никогда не встречали Малкольма.
Безумие охватило ее, сжалось вокруг бедер и талии. Она нуждалась в освобождении и это сводило ее с ума. Мона быстрее раскачивала бедрами, приподнимала и приподнимала их.
– Тише, милая, - сказал Малкольм, но было уже поздно. Она была за гранью рассудка. Обезумев, она изо всех сил дернулась под ним, как только могла с привязанными лодыжками и запястьями. Она брыкалась и извивалась, извивалась и умоляла. Но Малкольм сдерживался, трахал ее сдержанно, будто сто ударов стеком было недостаточной пыткой для нее. Далеко недостаточной.
Это была самая страшная пытка из всех. Она должна кончить. Должна. Без вопросов, без надежды, без капитуляции. Она нуждалась, чтобы он вонзил свой член в нее тысячу раз, но его было не переубедить. Он заставил ее страдать еще больше, когда ущипнул за соски. Он ущипнул один, затем другой, и опять повторил. Он дарил ей нежную прелюдию, когда ее лоно нуждалось в жестких толчках.
– Ты забыла кое-что?
– спросил он. Опять эта улыбка, этот злой дьявольский оскал.
Она забыла считать.
Сто фрикций. Сто фрикций. Она забыла, что должна была считать его толчки, как считала удары стека.
– Сто, - ответила она, когда в следующий
– Теперь она вспомнила, - сказал он, все еще улыбаясь.
Он проник снова, сильнее, и она болезненно сжалась.
– Девяносто девять.
Малкольм снова задвигал бедрами. Движения были безжалостными, резкими, в равной степени болезненными и приятными. Она едва узнавала свой голос, пока считала. Девяносто восемь, девяносто семь...
– Кстати, дорогая, если кончишь раньше ста, ты увидишь ту сторону меня, которая тебе очень не понравится.
Девяносто один. Девяносто.
Счет удерживал ее от оргазма. Она не могла делать и то, и другое одновременно. Давление нарастало. Мышцы на задней стороне бедер были так напряжены, что ей казалось, они вот-вот лопнут. И все же она приподнимала бедра при каждом толчке, не просто принимая его член, но хватаясь за него своим лоном, принимая его так, как он требовал.
Восемьдесят один. Восемьдесят.
Чтобы ухудшить положение, Малкольм продолжал сжимать ее груди, пощипывая соски с каждым номером, который она выкрикивала. Ее груди были такими набухшими от такого внимания, что ощущались вдвое больше, чем обычно.
Семьдесят один. Семьдесят.
Она отдала бы все на свете, чтобы освободить лодыжки и пошевелить ногами. Она хотела раскрыться еще шире для него, чтобы он проникал в самое основание ее живота. Даже мысль об этом заставила ее внутренние мышцы сжаться.
Шестьдесят один. Шестьдесят.
Ее горло саднило от тяжелого дыхания. Она все еще ощущала вкус его соленой эссенции на языке.
Пятьдесят один. Пятьдесят.
Мона потянула за веревки, крепко привязывавшие ее запястья к кровати, чтобы хоть как-то снять мучительное напряжение в теле. Но ничего не помогало. Она была затянута туже часовой пружины.
Сорок один. Сорок.
Теперь Малкольм трахал ее сильнее. Она знала, что он так же отчаянно хотел кончить, как и она. Ее груди подпрыгивали в такт его толчкам.
Тридцать один. Тридцать.
Он легонько шлепнул ее по груди, разжигая красную боль от рубцов. Звук ненадолго прервал счет, наполовину крик, наполовину всхлип.
Двадцать один. Двадцать.
Она больше не могла терпеть. Это было уже слишком. Ее голова плыла, глаза ничего не видели, даже будучи открытыми. Ее киска пульсировала, и она едва могла говорить или дышать, или шевелиться.
Одиннадцать. Десять.
Наконец он дал ей то, в чем она нуждалась. Толчки на полную мощь. Мягкий лен его рубашки царапал ее соски. Твёрдая длина задевала болезненно набухший клитор. Она больше не произносила цифры вслух, а просто выдыхала их. Кровать под ней раскачивалась, Малкольм был повсюду - сосал, лизал, кусал и трахал, и трахал, и трахал ее.
Два.
Один.
Плотина взорвалась внутри нее. С криком, который безусловно, кто-нибудь на улице слышал, она наконец кончила, вонзая пятки в матрас, приподнимая бедра над кроватью, и киска сокращалась и сжималась безумно вокруг члена Малкольма. Он кончал в нее, изливался и изливался, покрывая ее внутренние стеночки семенем. Все ее тело дрожало и дергалось, и вздрагивало от ошеломительных волн оргазма. Это продолжалось вечно, вечно и даже дольше, чем вечно...
Потом все закончилось.