Красные тюльпаны

День Победы. Девятое мая семьдесят пятого года.

Синее ясное небо. Ни облачка. Воздух чист и прозрачен. Слегка парит. Молодая листва серебрится в лучах яркого солнца. Дороги подсохли.

Полдень.

На проселке показалась машина,

свернула на шоссе. И вот уже стремительно летит навстречу ей ровная лента асфальта. Убегают назад березы, голубые речки, светлые избы деревни.

Молодо и умело ведет машину пожилой шофер. Руки спокойно лежат на руле. Струя ветра, залетая в кабину, играет воротником рубашки, пушит волосы, посеребренные сединой. Много раз ездил он по этой дороге — все вокруг привычно, знакомо.

Сергей Михайлович Корнилов внимательно глядит вперед. Едва приметная грусть отразилась на его лице. Сегодня он уже не раз в мыслях возвращался к своему детству, к годам войны. В память врезалось все. Она не хочет отпустить прошлое, да и невозможно уйти от самого себя: сердце не позволяет.

«Да, этого забыть нельзя», — думает Сергей Михайлович и, придерживая одной рукой руль, достает из портсигара сигарету, закуривает.

Впереди новая деревня. На улице много людей. На легком ветру полощутся алые флаги. Доносится музыка. Во многих избах распахнуты окна. Проезжая деревню, Сергей Михайлович сбавил скорость. За раскрытыми окнами он видел праздничные застолья, радостные лица людей, до слуха его долетал наигрыш гармоники, песни.

К сердцу подкатила теплая волна. Сергей Михайлович задумчиво улыбается: «Празднует народ».

Солнце клонится к горизонту, катится в стороне, параллельно дороге, точно состязается с машиной в скорости.

Незаметно спадает жара.

В следующей деревне, более многолюдной и оживленной, Сергей Михайлович останавливает машину у крайних домов на обочине шоссе, выходит из кабины с букетом цветов. Горячей кровью горят в руках его красные тюльпаны. Сергей Михайлович подходит к березам. У братской могилы — сухощавый седобородый дед. В одной руке у него — стакан, в другой — огурец.

Сергей Михайлович поздоровался с дедом.

Ответив на приветствие, он сказал:

— Мож, выпьешь, мил человек?

— Спасибо. Я за рулем. Нельзя, отец.

— Ну раз нельзя, так нельзя. А я вот, пока никого нет, пришел выпить за них, — произнес он, глянув в сторону обелиска.

Дед выпил, неторопливо пожевал огурец и вытер ладонью губы. Потом поправил на лацкане серенького пиджака медаль «За победу над Германией» и негромко запел, точно заговорил сам с собой:

Где же вы теперь, друзья однополчане, Боевые спутники мои…

А из домов уже выходил народ, стекаясь по широкой

улице с зеленым пушистым шиповником в палисадниках, к восточной окраине деревни.

Люди, по-праздничному принаряженные, степенные и серьезные шагают неторопливо, негромко переговариваясь. Некоторые женщины и девушки идут молча. Они несут цветы и узелки с провизией.

До слуха Сергея Михайловича доносится нестройная мелодия школьного оркестра.

Мальчик с горном в руках и девочка с барабаном через плечо идут во главе пионерской дружины туда же, куда направляется весь народ. Дети поют. Люди приостанавливаются, пропускают ребят вперед. Ближе и ближе подходит пионерская дружина, многолюднее становится на краю деревни.

За околицей люди сворачивают на широкую площадку, по краю которой ровной шеренгой выстроились, словно солдаты в строю, белоствольные березы, а в самом центре на постаменте высится обелиск с объемной красной звездой наверху. Имен и фамилий на нем нет. Обелиск обнесен металлической оградой, покрашенной под бронзу.

Люди останавливаются у памятника, кладут к подножию цветы, отходят в сторону и присаживаются на траву, под березами.

Сергей Михайлович неторопливо шагает к обелиску, кладет свой букет красных тюльпанов.

Отряд пионеров, чеканя шаг, приблизившись к памятнику, выстраивается напротив.

Оркестр смолкает, и сразу становится до того тихо, что слышно, как где-то высоко-высоко в небе разливается веселая трель жаворонка.

Сергей Михайлович смотрит вверх, прикрыв ладонью глаза, старается разглядеть в бездонной сини неугомонную птицу. Он стоит рядом с седобородым дедом. Тот, чуть склонив голову набок, вслушивается в пение жаворонка, а сам пристально вглядывается в лицо Корнилова.

— Жизни радуется, — говорит дед.

Он достает из кармана портсигар с приметной вмятиной и царапиной сбоку и предлагает деду сигарету.

Дед тянет тонкие пальцы к портсигару, и вдруг рука его замирает: он заметил вмятину на портсигаре. Что-то далекое, знакомое вспомнилось ему. Кажется, что он уже где-то видел точно такой портсигар, а где — припомнить не может.

— Это откуда же у тебя такой, с царапиной? — спрашивает дед.

— С войны.

— Твой, что ли?

— Нет. Брата.

— А вмятина-то отчего такая?

— След пули.

Дед долго мнет пальцами сигарету, о чем-то думает, тихо покашливает и силится припомнить, где же он раньше видел рядом стоящего с ним человека. Не вспомнив, негромко спрашивает:

— Сдается мне, что где-то я вас ранее встречал. А где, не припомню.

— Все возможно. За нашу жизнь с кем только не повстречаешься.

Сергей Михайлович прикрывает глаза, пальцы сбивают пепел с сигареты.

— А вам не довелось воевать?

— Пришлось.

— Где?

— Сначала в партизанах. Потом в действующей. В авиационном полку.