Крапива

О хорошем поэте писать сложно, о хорошем и близком тебе – сложно вдвойне. Дарья Верясова – поэт в высшей степени лексический. В такой высокой степени, что лексичность ее как бы теряется за самой собой. Я знаю, знаю, как пишутся все эти бесчисленные предо-послесловия. Дергают три строчки отсюда, пять – оттуда, добавляют какие-то пространные термины. Вот здесь – «лексические». Болтовня.

О Дарье пространно не скажешь, и строчек у нее выдергивать не надо. Она пишет цельно, иногда все стихотворение – как шумный, почти надрывный выдох бегуна, который знает, что добежал уже – и облегченно рычит в воздух.

Крапива,

да. Но не в смысле ожога, а в смысле метода. Т.е. я вам скажу как бы о колючем, а вас как бы обожжет. Это очень трудно уметь.

Словами сегодня мало кого серьезно проймешь. Раздражение, может быть, вызовешь. Или сентиментальность небольшую разбудишь. Это очень редко, когда еще удается по-настоящему достать до нутра.

Я специально буду писать так, как меня эта ее книжка – «крапива» – настроила. Как бы обожгла, да.

Иногда читаешь и ищешь – а как это он/она все вылепили. Как слова складывали, а ну посмотрим, что у человека за умения. Заумения. Писать-то научился, али где?

Есть несколько поэтов, их до обидного мало, у которых техники не замечаешь. И они ее не замечают. Пишут просто что им наболело, оно и пишется. Больно.

Да, только еще важно, чтобы наболело как-то правильно. А то мне не всякую боль надо, мне такую боль, чтобы я ее к себе мог применить. Как бы. Обжечься.

Как, бывает, смотришь на картину, а там все так криво и нелепо, все не на месте, а все на месте. Или это он – художник – так специально умеет. Или его кисть промахивается настолько, что уже попадает, оказывается.

Со стихотворениями как бывает: вот запоминаются они иногда чисто как куплеты. Есть в них такие крючки и петельки, которые цепляются за память и остаются в ней навсегда. А есть стихотворения, их до обидного мало, у которых крючки эти не в словах вовсе. А где тогда? Да кто их знает, никто и не знает. И в памяти остаются неслова, и с ними можно жить долго.

Вот так и с собранными в горсти жгучими травами Дарьи. Вот расставила она свои крапивные букеты, а мне среди них надо было пройти и обжечься.

И вам советую.

Давид Паташинский,жюри Премии «Русского Гулливера» —2014…И мать моя, хабалка, бабий шик,Погрязла в телесах своих больших.Теперь воруй, разменивай, круши!Я здесь стою, а больше – ни души.…И мать моя: мелисса и полынь,Зелёный клоп, щелястые полы,Калеки-куклы, вой собак по ним,И вермишель с блинами на помин.…И мать моя, глядящая с крыльцаТаким лицом, как будто нет лица. Мы кутерьму с кутьёй перемешали,Мы скопом угодили в переплёт.Вот правда наша – гнусная, большая:Страна нам – горб, страна – беззубый рот.Куда

бежать, в какие царства деться,Когда сама – и дармоед, и плут…Моей страны обманутое детствоКогда-нибудь эпохой назовут. А над площадью день полощется,Чёрный дым висит полотном.И разносится звон по площади —Разбивает брусчатку лом.И хранят до поры до времениНемоту языки церквей.В этот день у города древнегоПоубавится сыновей.Перетрёт закопчёнными стенами,Под колёсами зажуётИли кончится огнестрельнымиВ шею, голову и в живот.И выходит: необязательноВсем достанется постареть.Мы останемся здесь и затемно —Заночуем на пустыре. Когда-нибудь, неповторимый мой,Потянет в землю, повлечёт домойГромоздким телом, смутными стихами.Но прежде чем проститься на века,Целую голос твой издалека,Беспечные слова твои вдыхаю.___Я рассказать хочу тебе о том,Как дерево за утренним окномКачалось, вздрагивало, свиристело.Когда-нибудь – запомни, запиши! —Освободишься от моей души,С душою вместе выскочив из тела.___Когда-нибудь останемся вдвоём,Где тёплый дом, где сад и водоём,Где ткут, пекут и горбятся над плугом,Где виноград хранит дверной проём.И смерть умрём, и жизнь переживём,И даже не посмотрим друг на друга.___Когда-нибудь откроется и нам:Все рыбы ускользнули в океан,Все самолёты улетели в небо,А мы живём – рассудку вопреки,В загаженный поток Москвы-рекиБессмысленно закидывая невод. Где расслышишь: вдали электричка поёт,Пассажиров уснувших качает —Жили мы и неделю, и месяц, и годНа вине, сигаретах и чае.А снаружи шарахался запертый день,А по снегу картавила поступь.

Конец ознакомительного фрагмента.