Крах одной светской карьеры

Однажды мы с Бэзилом Грантом беседовали в самом лучшем месте, какие только есть для бесед, — на империале довольно чистого омнибуса. Хорошо беседовать на вершине холма, но лететь на перелетном холме можно лишь в сказке.

Мимо пролетали пространства Северного Лондона, и самое движение помогало ощутить, как они бескрайни и убоги. То была низменная бесконечность, жалкая вечность. Мы поняли, чем так ужасны наши бедные кварталы, хотя авторы нашумевших книг не сумели ни заметить этого, ни живописать. Для них все дело в узких улицах, обшарпанных домах, убийцах, безумцах, притонах порока.

От узкой улицы, от такого притона не ждешь цивилизации и порядка.

Истинный же ужас в том, что цивилизация здесь есть, есть и порядок, но она являет лишь свою неприглядность, он — однообразие. Проходя подозрительным кварталом, никто не скажет: «Что-то я не вижу статуй. Где соборы?» Здесь соборы были, но оказывалось, что это — сумасшедшие дома.

Были и статуи; они представляли нам строителей железной дороги и богатых филантропов — народ сомнительный и объединенный презрением к людям. Были храмы, но посещали их странные, темные секты — агапемониты, ирвингиты. А главное, здесь были площади, широкие улицы, трамвайные рельсы — словом, все признаки цивилизации, но, хотя никто не мог бы угадать, что увидит за углом, всякий угадал бы, что он не увидит ничего первоклассного, прекрасного, великого. Негодуя и отвращаясь, мы потянулись душой к тем улочкам и закоулкам, к тем грязным тупичкам и трущобам у Темзы, рядом с Сити, где, обогнув любой угол, ты увидишь крест над великим собором Рена, и он поразит тебя, словно молния.

— Только не забывайте, — сказал мне Грант, как всегда отрешенно и весомо, — что самое убожество этих мест говорит о победе человека. Да, вы правы, люди живут тут хуже, чем при варварстве. Они живут в низкопробной цивилизации. Но я уверен, что большей частью они порядочны, добродетельны, а добродетель — дерзновенней и опасней, чем кругосветное плавание. Кроме…

— Да, да? — поторопил я его.

Он не ответил.

— Ну, говорите же, — сказал я снова, но большие голубые глаза смотрели не на меня.

— В чем дело? — настаивал я, поглядев, как и он, на улицу.

— Странно, — сказал наконец Грант, — да, очень странно, что меня вот так осекли, когда я ударился в оптимизм. Я предположил, что здесь хорошие люди, а вон идет самый плохой человек в Лондоне.

— Где? — спросил я. — Где он?

— Я не ошибся, — продолжал Бэзил тем странным сонным тоном, который так бесил собеседников, — я был прав, люди здесь добродетельны. Они — герои, что там — святые! Стащат ложку-другую, побьют кочергой жену, но все равно они ангелы в белых одеждах, с крыльями и сиянием. Во всяком случае, по сравнению с ним.

— С кем? — воскликнул я и тут увидел того, на кого глядели бычьи глаза Гранта.

Стройный человек шел сквозь толпу, ничто в нем не выделялось, но многое озадачивало, если его разглядеть. Он носил цилиндр какой-то странный, чуть изогнутый, как те цилиндры, которые декадент 80-х годов старался обратить в подобие этрусской вазы. Волосы с сильной проседью он, видимо, чуть-чуть подвил, ощущая и ценя красоту серебряного и серого. Лицо у него было узкое, скорее, восточное; усы — небольшие, без проседи.

— Что он такое сделал? — спросил я.

— Точно сказать не могу, — ответил Грант, — но главный его грех в том, что он не считается

с людьми. Наверное, и сейчас задумал какую-нибудь пакость.

— Пакость? — переспросил я, — Что ж, если вы так хорошо его знаете, расскажите мне о нем. Кто он?

Бэзил Грант не очень долго глядел на меня.

— Вы не поняли, — сказал он, — имени его я не знаю. Я никогда его не видел.

— Не видели! — вскричал я, все-таки рассердившись. — Что же вы имеете в виду? Чем он хуже всех?

— Я имею в виду то, что сказал, — спокойно ответил Бэзил. — Когда я увидел его, все эти люди обрели поразительную, полную невинность, Я увидел, что обычные, бедные обитатели этих мест — разносчики, карманники, бродяги — в каком-то самом глубоком смысле стараются быть хорошими. А еще я увидел, что он старается быть плохим.

— Вы же никогда… — начал я.

— Господи, да поглядите на него! — крикнул Бэзил, пугая вожатого. — Посмотрите на его брови. Вот она, адская гордыня, из-за которой один из высших ангелов узнал презрение даже в небесах! Посмотрите на усы, он вырастил их назло. Ради всего святого, посмотрите на волосы! Ради Бога, ради звезд небесных, посмотрите на шляпу!

Я растерянно заерзал на месте.

— Ну, что вы! — сказал я. — Это выдумки, чушь какая-то… Возьмем факты. Вы никогда…

— Факты! — вскричал он в отчаянии. — Неужели вы настолько погрязли в предрассудках, так привержены темной, древней вере, что полагаетесь на факты? Неужели вы не доверяете мгновенному впечатлению?

— Мгновенное впечатление, — сказал я, — все-таки не так надежно.

— Вот это — чушь! — ответил он. — На чем же еще стоит мир? Что приносит пользу? Друг мой, философия мира сего может полагаться на факты, ведь ее прямое дело — отвлеченные умозрения. Но как вы нанимаете клерка? Меряете ему череп? Добываете историю болезни? Изучаете факты? Ну, нет! Вы берете того, кто все спасет, и отвергаете того, кто вас ограбит, повинуясь мгновенному озарению, которому повинуюсь и я, говорю вам, не колеблясь, что этот человек — негодяй.

— Говорите вы вообще хорошо, — не сдался я, — но ведь все это нельзя проверить.

Бэзил вскочил, покачнувшись на нестойком империале.

— Идите за ним! — воскликнул он. — Ставлю пять фунтов, прав я.

Мы прыгнули на мостовую и побежали за незнакомцем.

Человек с серебристыми волосами и золотистым восточным лицом шел впереди, и длинные фалды безукоризненного фрака вздымались за его спиной. Вдруг он свернул с большой, широкой улицы и юркнул в темный проулок.

Мы молча свернули за ним.

— Странно для такого человека… — начал я.

— Для какого? — спросил мой друг.

— С таким лицом, в таких ботинках, — объяснил я. — По правде говоря, странно, что он попал в эту часть света.

— А, да!.. — откликнулся Бэзил и больше ничего не сказал.

Мы шли вперед, вглядываясь в полумглу. Незнакомец, словно черный лебедь, появился на фоне фонаря и снова исчез. Фонари стояли редко, туман сгущался по всему Лондону, и мы перебегали от света к свету, пока Бэзил не остановился, словно взнузданный конь. Остановился и я. Мы чуть не налетели на незнакомца. Тьма перед нами, почти вся, была чернотой его фрака.