Чтение онлайн

Некоторое время они молча рассматривают друг друга.

— Интересно, может, это был последний, — наконец произносит Ной.

— Интересно, — спокойно отвечает Бера.

Он думает, что ей сказать. И стоит ли вообще затевать разговор. Судно было построено, чтобы сохранить жизнь, а его невестка, защищая своего ребенка, только что убила живое существо.

Однако, когда Ной видит, как на ее соске смыкаются губы малыша, как он начинает сосать молоко и тянет головку назад, как закрывает глаза Бера, он понимает, что ей наплевать на скорпиона. Он говорит:

— Думаю, ты бы убила всех

скорпионов, будь это ценой за то, что ты испытываешь сейчас.

— Убила бы с удовольствием, — подтверждает она. Между ними проскакивает искорка понимания.

Утреннее спокойствие и привычный шум, доносящийся с нижних палуб, раздирает пронзительный вопль, полный боли и ярости. На нижней палубе Ной находит Яфета, который заходится криком в руках Сима. Одной рукой мальчик сжимает другую, окровавленную.

— Выгребал навоз, — выдыхает он, — а эта сволочь на меня кинулась…

Его тащат по лестнице наверх в каюту, где мать прижигает рану шипящей медной сковородой. Запах жженой крови заполняет окружающее пространство. Яфет рычит, сыпет проклятиями, извивается как змея. Над ним воркует Мирн, безуспешно пытаясь его успокоить. Она смотрит на то, что осталось от его руки.

Потом Яфет, стеная, описывает, как все произошло. Волчица бросилась ему на горло, он закрылся правой рукой и в результате потерял три пальца. Остались большой и указательный и почти половина ладони.

Три дня Яфет проводит в ступоре, а на четвертый поднимается на верхнюю палубу — повыть среди волн. Увидев подошедшего Ноя, он сокрушается:

— Это мне наказание, па. Это за то, что я притворялся больным.

Когда Мирн приходит утешить его, кладет руки на его твердые, как камень, плечи и твердит, что все будет хорошо и он поправится, Яфет спрашивает:

— А кому нужен однорукий работник? Какая от него польза?

В один из дней жена подает на завтрак сыр и яйца, на обед — оливки и яйца, а на ужин просто яйца.

— А почему нет мяса? — требовательно спрашивает Ной.

— Потому что нет.

Ною требуется несколько мгновений, чтобы осмыслить ответ:

— Козы…

— Их осталось шесть. Если забьешь — других не будет.

— А вяленое мясо?

— Кончилось.

Все погружаются в раздумья.

Жена произносит без всякой жалости:

— Куриц много, так что яиц хватит, хлеб пока тоже есть, сыра, масла и оливок осталось на несколько недель. А еще много дождевой воды в бочках. Ничего другого предложить не могу.

Все мрачнеют. Чувствуя необходимость разрядить ситуацию, Ной объявляет:

— Наше путешествие близится к концу. Мы бороздим воды уже шесть месяцев. Я уверен, что Господь подверг нас этому испытанию не для того, чтобы сейчас оставить.

Никто не произносит ни слова. Никто не осмеливается посмотреть Ною в глаза, даже Сим.

Я становлюсь опытнее и благодаря этому меняюсь. Я чувствую, что раньше находился в тени отца,

сейчас я выхожу из нее. Я начал за всем присматривать. Кто-то ведь должен был это делать, особенно после того как отец заболел. Остальные оказались не готовы. Я не жалуюсь. Все ложится на плечи старшего. Но стать за старшего означает еще и ответственность, этого нельзя отрицать.

Я признаю, что многие из моих надежд оказались на поверку наивными. Я думал, что дождь прекратится через семь дней. Или семнадцать, или двадцать семь… Потом я решил, что он будет лить семижды по семь дней, а дождь перестал на сороковой. Это меня озадачило. А потом я понял, что сорок — это семь на пять плюс пять, на два меньше чем семь на шесть, а пять плюс два равно семи. Так что все снова встало на свои места.

Потом я задумался, когда спадут воды. По моим первоначальным расчетам, на это должно было уйти столько же, сколько при обычных штормах, что наглядно показывает все мое невежество. Проходят семь дней, затем двадцать семь, а потом семьдесят плюс семижды на семь. В итоге я приготовился провести на лодке семижды семьдесят дней. Почти полтора года. Что ж, если такова воля Бога, я готов ей покориться.

Мы все на нервах. Илия вытворяла с бочками с водой что-то невероятное. Эта дурочка выливала воду за борт, а потом смотрела, как бочка заполняется снова. К счастью, она уже бросила это занятие. Можете мне поверить, она со странностями. Поведение птиц на верхней палубе тоже внушало беспокойство. Я своими глазами видел, как две синицы катались верхом на фламинго. Не приходится и говорить, что я чуть не свалился от такого зрелища. Когда я вспугнул синиц, они быстро взлетели в воздух… Не думаю, что остальные это заметили.

По крайней мере, ястребы и соколы перестали выстраиваться в противостоящие ряды. Так что мы можем пока перевести дух.

Хам все время был просто невыносим. Взял и оторвал меня от вознесения молитв за здоровье отца. Ради чего? Ради какой-то грязной работы, с которой вполне мог справиться Яфет. Или, коли на то пошло, Мирн. Я абсолютно убежден, что Илия оказывает на Хама дурное влияние. Моя уверенность окрепла, когда я услышал, как грубо она говорила с отцом. Хотя это отдельный разговор. Так или иначе, мы стали держаться обособленно и собираемся вместе только к трапезе. Отец снова на ногах. Он толкует знаки, что нам ниспосылает Яхве, но, похоже, я единственный, кто его еще слушает.

С того несчастного случая Яфет стал еще более непоседливым и резким, если такое вообще возможно. Я ему сказал, что, по крайней мере, у него пострадала правая рука, а не левая. Он посмотрел на меня как на сумасшедшего. Иногда он взбегает по лестнице с нижней палубы до самого верха, а потом съезжает по перилам вниз. И так несколько раз. Потом он носится по верхней палубе, распугивая птиц, вереща и выкрикивая ругательства. Я знаю, мы все на пределе, а у него еще и рана, но выпустить пар — одно, а вести себя как безумный — другое. Я стараюсь держаться от него подальше. Я начинаю нервничать от одного только его вида. Пусть с ним общаются другие. Пусть им занимается его несчастная жена.