Ковбой
Шрифт:
«Мертвые» индейцы моментально замерли, как мышки. Лили вновь начала яростно биться, тщетно пытаясь освободиться от пут и демонстрируя некоторые свои безусловно выдающиеся достоинства. Справа показался всадник и мелкой рысцой направился к поляне. Это и был благородный герой, одетый ковбоем, с револьвером на боку, в широкополом стетсоне – родной племянник Голдмана.
Бестужев поморщился, как от зубной боли: ни один опытный кавалерист не смог бы спокойно смотреть на этакое непотребство. Крайне походило на то, что Голдман-младший сел на коня впервые в жизни: он нелепо, позорно болтался в седле мешком, не попадая в ритм конскому аллюру, держался в седле, как собака на заборе, с испуганным лицом, временами определенно порываясь бросить поводья и ухватиться за конскую гриву, чтобы не свалиться под копыта. Сол безмолвствовал, с непроницаемым
– Пора спешиваться! – закричал Сол.
Незадачливый наездник натянул поводья слишком сильно, отчего конь едва не взмыл на дыбы – но как-то обошлось. Выпустив поводья, актер неуклюже сполз с седла, цепляясь за высокую луку – будто мешок роняли с телеги.
– Вы уже в кадре, милейший! Револьвер!
Голдман-младший попытался схватиться за рукоять револьвера, промахнулся с первой попытки, кое-как уцапал, вытянул, держа оружие неуклюже, как монашка – винную бутылку. Выпалил себе под ноги – вновь ударила густая струя дыма от старомодного пороха. Краснокожий, опустив руку с томахауком, добросовестно, с самым идиотским видом пялился на все эти манипуляции. В реальной жизни примчавшийся на выручку плененной даме благородный герой, замешкайся он столь неуклюже, давно был бы сражен злодейским топориком или просто ударом кулака – не говоря уж о том, что у индейца хватило бы времени спастись бегством загодя…
Второй выстрел худо-бедно оказался произведен в направлении краснокожего – и тот, не дожидаясь указаний, в картинных корчах рухнув наземь, принялся кататься по траве.
– Достаточно! – закричал Сол. Встал с кресла, крадущейся походочкой приблизился к Голдману-старшему и вкрадчиво спросил: – Ну как, Сэмюэль, вы вникли в суть нашей махонькой проблемки? Как вам зрелище?
Не без конфуза Голдман пробормотал:
– Пожалуй что, у него не особенно получается…
– Ах, как вы дипломатичны, друг мой! – грянул Роуз. – «Не особенно»! У него вообще ничего не получается, и более того, я оставил всякую надежду добиться хоть какого-то правдоподобия. Вы всерьез полагаете, будто зритель поверит, что это вот – благородный герой? Нет, вы так думаете? Нас освищут, потребуют назад деньги, и на следующий фильм уже не пойдут. А злоязычная пресса? А мое реноме? А будущее кинофабрики?
– Действительно, несколько неуклюже… – пробормотал Голдман.
– Сэмюэль, вы великий организатор и опытный воротила, – проникновенно сказал Сол. – Но кто бы мог подумать, что вы, именно вы вдруг начнете путать бизнес и чувства? Не надо, я все понимаю! Это похвальная еврейская черта – помочь молодому родственнику. Я сам еврей, если вы запамятовали, правда-правда, я все понимаю… Но, Сэмюэль, нельзя же ставить родственные чувства выше бизнеса! Абсурд! Юношу невозможно снимать в роли отважного всадника прерий!
– Но он как-никак два года играет в театре на Бродвее, и не похоже, чтобы им были недовольны…
– А кого он играет? – спросил Сол, гримасничая. – А? Кого он играет все эти два года? Роковых соблазнителей в мелодрамах, первого любовника в водевилях, и тому подобную публику. И только. Нет, я не спорю, он очень даже годится на помянутые мною амплуа… но я-то сейчас снимаю картину с благородным героем, который мастерски скачет на коне, искусно бросает лассо, великолепно манипулирует револьвером, подстреливая целое племя краснокожих зараз! Я должен доснять эту картину… и снять здесь еще три, все наперечет с благородным героем. Мелодрамы и водевили у нас на эту экспедицию как-то не запланированы. – Он отставил рупор, скрестил руки на груди и заговорил тихо, спокойно, обычным голосом, однако с железной непреклонностью. – Я не буду его снимать в означенной роли, для которой он совершенно не годится. Во-первых, у меня есть в данном виде искусства кое-какое имя, я снял семнадцать картин, и ни одна из них не была освистана. Во-вторых, все мои картины приносили прибыль. Теперь же… Я сказал, Сэмюэль! Уговаривать меня бес-по-лез-но!
Голдман и не пытался. Он произнес чуть ли не в ужасе:
– Но у нас же нет никого на замену… Придется ехать в Нью-Йорк и искать актера, а это отнимет уйму времени…
–
Он шагнул мимо Голдмана к Бестужеву, цепко ухватил его за рукав и уставился сомнамбулическим взглядом творца:
– Молодой человек, вы, я слышал, служили в кавалерии?
– Да… – растерянно ответил Бестужев.
– На коне вы ездите неплохо, я несколько раз видел… Ну-ка, выхватите ваш револьвер и пальните! Вон в то дерево хотя бы.
– У меня там настоящие патроны…
– И наплевать! – заорал Роуз. – Огонь!
Повернувшись спиной к присутствующим – и, соответственно, лицом к указанному дереву, Бестужев выхватил револьвер и всадил пулю в ствол. Полетела кора, меж деревьев заметалось трескучее эхо.
– Вот он! – словно гоголевский Вий, воскликнул Сол, тыча в Бестужева указательным пальцем. – Вот вам натуральный благородный герой! А ну-ка, кто там, быстренько! Замените ему револьвер другим, с холостыми зарядами – и бегом на площадку! То есть в седло! Что стоите? А вы? Бутафорский револьвер сюда, быстро! Будем снимать!
– Позвольте… – в полной растерянности пробормотал Бестужев. – Я, собственно говоря… не актер…
– А мне плевать! – заорал Роуз так, что с дерева неподалеку вспорхнула стайка птичек, а разморенные солнцепеком зеваки поодаль встрепенулись. – А мне плевать, – повторил он тоном ниже. – Кто сказал, что нам нужен актер? Кто сказал, что публике нужен актер? Публика отдает деньги за то, чтобы наблюдать не актера, а симпатичного бравого парня, который метко стреляет, ловко скачет на коне и красивенько спасает прекрасную героиню от любых опасностей. Ясно вам, как вас, Михаил? И вы у меня будете играть, потому что ни у кого нет другого выхода. Не тащиться же в Нью-Йорк и не искать там подходящего парня, если он у меня под носом? Короче, Сэмюэль, – сказал он властно. – Я сейчас минутку отдохну от всех этих ударов судьбы, а вы быстренько объясните господину благородному герою, что он будет играть… Ясно?
Он демонстративно отвернулся, подошел к креслу и плюхнулся в него, упрямо глядя в другую сторону. Лили, хотя киноаппарат уже давно не стрекотал, старательно билась у столба, временами натурально охая, громко и горестно. Все остальные настороженно замерли.
Ухватив Бестужева за плечо, Голдман прошептал ему на ухо:
– Михаил, мы в отчаянном положении. Нужно соглашаться.
– Но я же не актер…
– А что делать? – трагически развел руками Голдман. – Я и в самом деле дал маху… – он оглянулся на племянника, торчавшего поодаль с растерянно-глупым видом. – Думал, если он играет на сцене, то он все сможет сыграть… Сол прав: придется убить уйму времени, искать в Нью-Йорке подходящего актера, а съемочная группа тем временем будет прохлаждаться, и мне придется все это время платить им жалованье, таков уж договор… Неужели вы не выручите несчастного старика? Велико искусство – скакать на коне, палить в краснокожих… Вы же умеете ездить верхом и стрелять, что вам стоит? Вспомните: наша будущая кинофабрика, наши ослепительные перспективы… Это и ваше будущее тоже… Михаил, я вам заплачу пятьдесят долларов, если вы будете сниматься! Пятьдесят баков за пару дней работы… да и какая это работа, если разобраться? Тьфу – и растереть! Вы же такой ловкий молодой человек, хороший еврейский парень, вы хотите добиться здесь успеха, или нет? Я вас умоляю!
В его голосе звучала неподдельная мольба. Сол демонстративно отвернулся, хотя держал ушки на макушке, сразу видно.
– Ну, можно попробовать… – нерешительно сказал Бестужев. – А там уж как получится.
– Да что тут может не получиться? – вскричал Голдман. – Скачете, стреляете, спасаете девушку… – он ухватил Бестужева за локоть и поволок к режиссеру, выкрикивая издали: – Сол, Сол! Молодой человек согласен сниматься!
– В таком случае приступим, – сказал Сол, вставая на ноги прямо-таки с царственным величием. – Хорошенько запомните, Сэмюэль, как я сегодня вытащил вас всех из совершенно безнадежной ситуации, потому что нынче же вечером мы будем обсуждать это, увязав с повышением жалованья… Я решил, – сказал он с величием древних императоров, – благородный герой – вот он. Хуже он, во всяком случае, не будет.