Ковбой без обязательств
Шрифт:
Вместо этого я вышла в коридор и тихо закрыла за собой дверь кабинета. Каблуки гулко стучали по плитке, движения были механическими и целенаправленными — каждый шаг должен был удержать панику.
Коридор был увешан предвыборными плакатами. Сегодня изображения отца казались часовыми — молчаливыми и выжидающими. Я попыталась вдохнуть полной грудью, но воздух застрял в горле и никуда не пошел.
Я ускорила шаг, пересекла общий зал и лавировала между группкой стажеров, сгорбившихся над ноутбуками. Кто-то попытался привлечь мое внимание, но я прошла мимо, ограничившись хрупкой улыбкой,
На третьем пролете я остановилась, прислонившись к холодной бетонной стене. Телефон завибрировал в кармане, и я резко вытащила его, наполовину ожидая сообщение от Гранта. Но на экране было имя помощницы отца.
Джуди: Сенатор Монро просит вас немедленно зайти к нему в кабинет.
Я уставилась на экран так, будто мое будущее еще не рухнуло окончательно.
Я должна была думать о Гранте. О его предательстве. О годах, которые я потратила, сглаживая его углы и убеждая себя, что мы любим друг друга, а не просто играем отведенные роли в чужой стратегии. Я должна была злиться или хотя бы чувствовать унижение. Но в холодном лестничном пролете пустота вцепилась мне в грудь — жадная, знакомая, не имеющая к Гранту никакого отношения.
Осознание ныло внутри, как синяк, на который надавили слишком сильно, расползаясь от грудины наружу, пока даже кончики пальцев не стали болезненно чувствительными к правде, которую я годами отрицала. Тело помнило то, что мозг изо всех сил пытался забыть. Его большой палец, обводящий веснушки на моей ключице. Капли озерной воды, стекающие с его ресниц, когда он выныривал рядом со мной. То, как мое имя звучало молитвой, когда он шептал его мне в шею на рассвете. Я ненавидела, с какой легкостью возвращались эти воспоминания, как они до сих пор жгли под кожей, тогда как предательство Гранта ощущалось всего лишь бумажным порезом.
Я презирала себя за это — за то, что смотрела на доказательства неверности жениха и чувствовала лишь облегчение, сплетенное со стыдом. Боль утраты Кольта выжгла во мне пустоты, которые я заполнила красивой ложью и одобрением отца.
Я начала разворачиваться обратно к кабинету отца, потому что этого требовало сообщение и потому что так поступила бы послушная дочь. Но тело взбунтовалось. Рука зависла над перилами, костяшки побелели на облупившейся краске, и я подняла взгляд вверх по лестничному колодцу, где бетон закручивался спиралью.
Потом взгляд опустился, в ушах звенело, и я увидела у подножия лестницы красный пульсирующий знак выхода — как вызов. Я пошла вниз, шаги гулко отдавались, и чем дальше я уходила от офиса, тем легче становилось дышать. Тело двигалось быстрее мыслей, и это ощущалось как свобода.
К тому моменту, как я ступила на последнюю ступеньку, ноги онемели. Я не замедлилась на площадке и даже не успела подумать, что сделаю дальше. Я рванула к боковому выходу, толкнула стальную дверь и оказалась в узком переулке между офисами сенатора Монро и нависающим черным стеклом «Чендлер и Чендлер».
Солнце висело низко между высотками, золотя кромки всего, к чему прикасалось, и заставляя
Мне следовало остановиться, подумать и позвонить отцу. Следовало сделать то, чему меня учили. Но перед глазами стояла рука Гранта на чужом бедре и его улыбка, в которой всегда мелькала расчетливость. Четыре года я стачивала себя, сглаживала любые острые края, которые могли зацепиться за приличия или ожидания. Теперь под ребрами зашевелилось что-то дикое и забытое, требуя безрассудства, даже когда голос отца в голове перечислял все способы, которыми это разрушит все, над чем я работала.
Я чувствовала, как меня разрывает между девчонкой с диким сердцем, какой меня растила мама, и тусклой женщиной, которую из меня сделал отец.
Здание Гранта опустело к вечеру. Мужчины и женщины в идеально сидящих костюмах выходили через вращающиеся двери, но я не сбавляла шаг. Я игнорировала вежливые улыбки знакомых лиц. Некоторые взгляды задерживались на мне слишком долго, и кожа неприятно покалывала под их вниманием. Осведомленные взгляды сводили желудок. Они уже видели фотографии? Или, что хуже, месяцами наблюдали, как Грант и его помощница шмыгали в его кабинет и обратно, пока я оставалась наивной невестой?
Я прижала дрожащие ладони к юбке, разглаживая складки, осевшие, как постоянные заломы. С каждым ударом сердца щеки горели, румянец было не скрыть, но я подняла подбородок, расправила плечи и вошла в здание Гранта прежде, чем успела себя остановить.
Я прошла мимо поста охраны, и взгляд охранника скользнул ко мне и тут же отвернулся. Проверять документы не требовалось, когда лицо отца смотрело с билбордов, а фамилия жениха была выбита на фасаде. Я подошла к лифтам и вдавила палец в кнопку представительского этажа, оставив пятно на отполированной латуни.
Подъем кружил голову. Каждая поверхность в лифте была зеркалом, и в отражениях на меня смотрели три разные женщины. Дочь сенатора — в дорогом костюме и с идеальной осанкой, купленной годами правок. Брошенная невеста — с гневом за дрожащим подбородком и сжатыми губами, там, где ее научили проглатывать голос.
И еще одна. С широко распахнутыми глазами и жаром на щеках, похожая на мою маму. Мне хотелось закричать на нее, умолять бежать, бороться, сделать хоть что-то.
Я позволила им убивать ее так медленно, что даже не заметила, как она умирает.
Лифт где-то над головой заскрипел, индикатор этажей щелкал вверх, и в отражении я поймала мамин взгляд. В нем мелькнули вызов и озорство, а потом их накрыла аккуратная маска отца. Я коснулась лица, наполовину ожидая ощутить ее солнечное тепло на коже, но пальцы встретили лишь влажную от пота тональную основу, которую я нанесла утром, чтобы скрыть веснушки.
Мама не узнала бы меня сейчас, и я ненавидела то, что мысли снова и снова ускользали к Кольту, отчаянно гадая, не он ли единственный, кто еще способен увидеть то, что от меня осталось.