Космос.Today
Шрифт:
— Вообще-то, она, наверное, датчанка. Хотя по паспорту — белоруска, а родом — из Прибалтики, — я почувствовал, что у меня по спине бегут мурашки, а сердце начинает биться быстрее.
Я даже разозлился: так тщательно заметать всю эту сентиментальность под ковер, чтобы опять засрать себе мозг из-за одного случайного вопроса? Это уже напоминало что-то вроде болезни. Но я так-то большой мальчик и давно научился с ней справляться. В конце концов — если ты идиот, то это не приговор! С этим можно жить. Живут же люди с диабетом или, например, с простатитом, и ничего.
И вообще — я в
— Лазарева, — проговорил я, старательно переводя тему и улыбаясь. — Видная женщина! Знаешь, почему она спустилась вместе со мной в трюм?
— Ну, ну?! — он даже не стал отрицать моих догадок по поводу красивой строгой медички.
— А комбезы ваши она увидела, — мне было смешно. — Доктор как узнала, что там один атлетичный старший сержант в берцах и трусах рассекает, так сразу саквояж стала собирать и решила, что дежурной бригаде точно требуется усиление.
— Что — серьезно? — он просто сиял. А потом вдруг задумался: — А тогда — чего она? Если я ей реально нравлюсь, то — чего она?!
Меня всерьез начал разбирать смех. «Чего она?» — вечный мужской вопрос! «Если бы мы знали, что это такое, мы не знаем, что это такое» — так, кажется, сказала одна из величайщих женских философов.
— Может — из-за возраста? — продолжал рассуждать вслух старший сержант. — Но знаешь, Сорока, здесь примерно через год вся разница теряется. Плевать становится на возраст. Сорок, шестьдесят, девяносто лет было на Земле до вербовки — ну, и что? Легионеры живут одной жизнью, в одном ритме. Смотреть начинают по заслугам, по характеру, вообще — как человек себя покажет. Да и здоровое молодое тело многое значит… Все, что пережил до того, как поступил в Легион, через несколько месяцев службы начинает казаться зыбким, туманным, на первый план выходит новая жизнь и новый опыт, понимаешь?
— Думаю, скоро пойму, — кивнул я. — Тут две недели прошло, а у меня уже башка от впечатлений разрывается.
— Хе-хе… Это ты еще «Ломоносов» не видел и на боевые не ходил! — многообещающе проговорил он. А потом встал и хлопнул меня по плечу своей огромной ручищей: — Вообще-то — спасибо тебе, Сорока. Ты мне настроение здорово поднял! Если она и вправду… Слушай, я просто цветы ей подарю и скажу: «Давай встречаться!» Говорят, иногда это работает. А не получится — да и черт с ним. Вернусь в штурмовую центурию!
— Может, и сработает, — сказал я. — Кто их разберет, этих женщин.
* * *
Глава 11
Есть место пафосу
— Они согласились, — сообщил мне Палыч, сияя как ясно солнышко.
Все рекруты в аккуратно выглаженных чистых комбинезонах, с красными ломиками на портупеях и одинаковыми брезентовыми вещевыми мешками огромного размера в руках ожидали своей очереди. «Чапай» последним
— Мне накинули десятку и обещали ее подлечить! — радостно продолжил Длябога.
Я врубался в его слова с трудом. Он что-то говорил мне такое, про то, что собирается подгрести к Грабовскому с какой-то идеей, на которую его якобы сподвиг я, но больше темнил и отмалчивался. И вот теперь — решил выдать удивительную информацию.
— Десятку? — переспросил я. — Десять лет, в смысле?
— Ага! — закивал он. — Представляешь — сработало! Командор связался с Доминионом и получил гарантии, что Викусю подлечат!
— Викусю? — переспросил я. — Внучку, что ли?
У него было пять внуков, у Палыча. Он любил их без памяти и рассказывал про старшую Олюсю, которая обожала лошадей и конный спорт, про Сеньку и Петьку — пацанов-близняшек, которые разносили деду всю хату с большим удовольствием, про красавицу-Алесю, которая танцует и поет, и про талантливую девочку Вику, которая учится в шестом классе только на «отлично», и вообще — большая умница, и скорее всего — будет золотой медалисткой.
Но у нее ДЦП. Да, в легкой форме. Да, без отставания психического и интеллектуального развития. Однако…
— Палыч, — сказал я, глядя на этого удивительного типа. — Ты серьезно?!
— Ага, — он снова улыбнулся — как-то по-детски. — Знаешь, как мне легко сейчас? Я как подумаю, что внуча моя плечи расправит и станет нормально жить, так… Ух! Понимаешь?
— О-о-о-о, да! — я коротко обнял этого замечательного старого дурня, хлопнул его по плечу и рассмеялся: — Палыч, теперь нас тут два таких идиота, а?
Он совсем по-пацански шмыгнул носом, потер край глаза и сказал:
— А что, если не два? Мало ли дурней на свете? Богата на такой народ Святая Русь, ой и богата… А вообще я ж сразу и не знал, что так можно! Это всё из-за тебя. Ходишь тут весь такой благородный! Рыцарь Печального Образа, ёпта! Может, я тоже хочу.
— Так и я не знал, я просто пошел в рефаимское консульство — и спросил! Как думаешь, а чего они изначально не рассказывают, что можно себя заложить за кого-то? — а потом призадумался и чуть не плюнул от досады: — Тьфу, зараза! Кроме дурней благородных Земля наша богата еще и на конченых мерзавцев…
— Ага, — кивнул Палыч. — Всякие сволочи точно бы этим воспользовались. За вторую молодость на что угодно пойдешь, да?
Мы понимающе переглянулись и побежали занимать свои места в строю.
В трюме выстроилась длинная колонна из мужчин и женщин в комбинезонах-хаки и алых беретах: Девятая центурия Первой Когорты — двести пятьдесят легионеров и полсотни иммунов — готовилась перейти на борт «Ломоносова». Они шли на побывку — домой. Именно так это и воспринималось старослужащими, в их голосах слышалось радостное возбуждение: легионеры строили планы, обсуждали любимые места и заведения и какие-то необычные виды досуга. Им на смену придет другая центурия, а может — две или три, в зависимости от будущей миссии. Только экипаж останется тем же — Грабовский и его люди проводили гораздо больше времени на борту БДК, чем «дома».