Кошка
Шрифт:
Домой она возвращалась одна. Наверное, Георгий специально или свалил раньше, или наоборот задержался в колледже, чтобы не пересекаться с ней. Ну и пусть.
Выходные прошли, как обычно. Чтобы отвлечься, она позвала родителей в кино на какой-то новый фильм. Потом все воскресенье просидела над физикой и алгеброй, и только когда у нее не удался очередной интеграл, она вдруг разрыдалась. Страницы учебников потом слипались от слез.
Ну и почему она такая рева? Это что, первый раз что ли? А сколько еще парней будет потом? Наверное, Георгий не последний. Что, теперь из-за каждого убиваться?
Лара
А в понедельник случилось то, о чем она долго вспоминала с особым трепетом, словно в груди поселился маленький теплый котенок, свернулся в клубок и принялся тихо урчать.
Физкультура снова была последней. Лара хотела переждать в раздевалке, чтобы убедиться, что с Георгием она не встретится на остановке. Она села на скамью за уголком, дождалась, когда все девчонки уйдут, а староста отдаст ключ. Хотя в прошлый раз она убежала с этим ключом домой и пришлось отдавать лишь утром следующего дня и извиняться, староста так и не узнала об этом.
По коридору пронеслись топот и смех – мальчишки выбегали из раздевалки. Отлично, нужно подождать минут двадцать, а лучше полчаса, и тогда пойти на остановку…
Дверь распахнулась и на пороге замер Георгий в расстегнутой форменной рубашке, из-под которой просвечивала майка, весь красный от недавних прыжков. Черные глаза смотрели на Лару так, словно та была приведением. Хотя Ларе было уже давным-давно все равно. Поэтому она взяла сумку и хотела было выйти, как Георгий преградил ей путь.
– Кошкина, стой. Надо поговорить, – он сглотнул – разволновался.
– Не о чем разговаривать, – ответила Лара, которой снова стало очень за себя обидно. Сначала он от нее бегает, потом мучает, потом хочет поговорить? С чего бы ей это терпеть? – Дай пройти, мне домой надо.
– Никуда тебе не надо, не ври, – Георгий улыбнулся свой трогательной нервной улыбкой. – Я хотел… Слушай, я хотел…
Он замялся. Лара сложила на груди руки, честно ожидая, когда он решится, но он только натужно дышал и приглаживал щетину на голове. От запаха пота, смешанного с запахом одеколона, которым Георгий побрызгался, видимо, только что, засвербело в носу.
– Не мучайся, – произнесла Лара, не дождавшись, когда он закончит. – Я домой пошла.
Она попыталась протиснуться, как Георгий резко схватил ее за плечи и прижал к стене. Лара ушиблась затылком, перед глазами вспыхнули белые искры.
– Ты больной что ли?! – со слезами в голосе вскрикнула она. – Тебе что, нравится людей мучить? Может, тебе к врачу сходить, Гош?!
– Извини, – глухо ответил он. – Я поцеловать тебя хотел, – добавил он, глдя, как виноватая собака.
Лара слегка опешила. Поцеловать? Он что, издевается?
– Ну так целуй, а не бей об стену, – раздраженно сказала она, все еще держась за голову. Шишка будет. – Хочешь, я глаза закрою?
– Давай, – с облегчением отозвался он.
И Лара, забыв о боли, об обиде, обо всем на свете, закрыла глаза. Кровь стучала в висках. Внизу живота снова все сладостно сжалось. Вот сейчас… сейчас…
Георгий осторожно прижал Лару к стене и провел рукой по щеке, видимо, насмотрелся в кино. Его рука скользнула по талии, и все в Ларе отозвалось трепетом.
Лара открыла глаза и увидела его удивленное, совершенно растерянное лицо. Она взяла его плечи и мягко потянула к себе. Ее пальцы скользнули в раскрытую ладонь. Их губы снова встретились. Затем снова, и снова, и снова…
К остановке они шли вместе, держась за руки, несмотря на крепчающий ноябрьский мороз. Уже поднимаясь по ступеням автобуса, Лара обернулась, чтобы помахать рукой: впервые за все время Георгий выглядел по-настоящему счастливым.
Вскоре Лара узнала, почему Георгий такой нервный, мама рассказала. Его отец был военным, и потаскал семью по всей стране: Гошу, жену и бабушку. Когда они приехали сюда, им на четверых дали комнату в общежитии с удобствами по коридору, и вот только недавно им досталась однокомнатная квартира. Уединиться, само собой, Георгию было негде. Лара даже пожалела его – ее-то семья жила в двухкомнатке, и у Лары всегда имелось свое пространство.
Еще это означало, что у него встречаться не получится – дома всегда была бдящая бабушка, а приводить мальчиков к себе Лара пока не решилась. Им оставалось ошиваться по остановкам, подъездам, дешевым кафе. Однако в последнем было больше душевного уюта: они робко целовались, сидя в углу на протертом диване, рядом дымился золотой чай в пластиковых стаканчиках, с плавающей четвертинкой лимона, а на бумажной тарелке лежало какое-нибудь недоеденное пирожное. Лара сидела у него на коленях, бедром чувствуя твердость в промежности, и поглаживала по голове, – это Георгию больше всего нравилось. Он же обычно сцеплял руки на ее талии или касался ее спины, водя пальцами вдоль позвоночника, по телу словно пропускали разряд, сердце замирало, а потом начинало биться часто-часто…
На большее Георгий не решался, явно боясь ее напугать – откуда ему было знать о лагере и Илье? Лишь однажды он посмел сунуть руку ей под колготки, чтобы потрогать хлопчатобумажную ткань трусиков. Лицо при этом у него оказалось такое сосредоточенное, словно он решал какую-то сложную задачу по физике.
В конце ноября уже плотно лежал снег, и встречаться на улице становилось все холоднее. Поцелуи и посиделки стали торопливыми, но невыраженные чувства давили все сильнее. Тогда-то Лара и решилась позвать его домой. Она честно сказала родителям, что Гоша ей очень нравится, и она хочет позвать его на чай. Папа, конечно, тут же напрягся, мама же отнеслась к этому вполне спокойно.
– Нас-то вспомни, – сказала она ему, когда Лара ушла. – Девочка у нас уже взрослая, сама разберется, что к чему.
– Мне здесь пацаны не нужны! – не сдавался папа.
– Пусть лучше будет говорить, когда водит, чем втихую, – резонно ответила мама.
Папа еще немного поворчал, но перечить не стал. Лара, подслушивающая за дверью кухни, облегченно вздохнула. Гошу она хотела позвать в субботу, после уроков, когда у папы смена, а мама шла на рынок и пропадала на несколько часов. Времени им должно было хватить с лихвой.