Чтение онлайн

Пардальян шумно вздохнул. Словно бы гора свалилась с его плеч. Теперь он знает, как ему быть. Он должен приказать своим сердцу и нервам стать бесчувственными. Он должен видеть и слышать все и при этом не поддаваться ни жалости, ни страху.

Третья дверь, третья остановка. В келье находился несчастный, которого терзали раскаленными добела щипцами. Бесстрастный монах-мучитель наклонялся над стоящим на огне сосудом, зачерпывал оттуда ложку пенистой беловатой жидкости и медленно выливал ее в зияющую дыру в теле, только что проделанную его щипцами. Это была смесь кипящего масла с расплавленным свинцом

и оловом. Человек выл, как дикий зверь, и ревел, как безумный, – может быть, он действительно сошел с ума: «Еще!.. Еще!..» Одновременно с этими воплями слышались жалобы того, с кого заживо сдирали кожу. Его продолжали мучить.

Почувствовав на себе холодный испытующий взгляд Эспинозы, Пардальян собрался с силами, чтобы не выдать своих ощущений. Эспинозу нетрудно было убедить в том, что он совершенно спокоен и полностью владеет собой. Но если бы кто-нибудь, кто хорошо знал шевалье, увидел его в эту минуту, то он заметил бы странную неподвижность его взгляда, землистый цвет его лица, его судорожно сжатые губы и понял бы, что тот делает нечеловеческие усилия, чтобы обуздать свои чувства.

Эспиноза снова медленно произнес: «Идемте!» и снова добавил, что преступление несчастного, который выл и хрипел попеременно, – ничто по сравнению с преступлением Пардальяна.

Безумная прогулка по бесконечной галерее все продолжалась. Теперь отовсюду неслись рев, жалобы, угрозы и проклятия несчастных жертв кровавых отцов-инквизиторов. Четвертой жертве дробили конечности, пятой выкалывали глаза, шестой вырывали язык и терзали на дыбе…

Одна дверь осталась закрытой. Монах отворил маленькое окошко, и шевалье увидел полдюжины кошек, которым долго не давали пить. Теперь, обезумев от жажды, они раздирали своими острыми когтями обнаженного человека.

Все, на что смотрел Пардальян, было плодом изобретательной фантазии какого-то кровожадного безумца. Из открытых дверей раздавались звуки, способные разжалобить даже каменное сердце.

И у каждой двери Эспиноза неизменно повторял: «Идемте!» и сравнивал преступление шевалье с преступлениями агонизирующих мучеников. Все они были невинными младенцами по сравнению с шевалье.

Наконец галерея закончилась. Вместе с ней закончился и этот кошмарный час. Пардальян чувствовал, что, несмотря на все его старания держать себя в руках, рассудок его слегка помутился. И его жалость к этим несчастным жертвам, чьих преступлений он не знал, была так сильна, что она заставила Пардальяна забыть одну вещь: показанные ему пытки должны были убедить француза в том, что весь этот ужас ничто по сравнению с тем, что ожидает его самого.

В конце этой ужасной галереи находилась лесенка. Дальше была высокая стена. Лесенка вела в маленький садик, а за стеной располагался большой сад. Оказавшись на свежем воздухе под палящими лучами солнца, Пардальян наконец вздохнул полной грудью. Ему казалось, что он только что покинул место, лишенное воздуха и света. Бросив тяжелый угрожающий взгляд на Эспинозу, шевалье подумал: «Не знаю, что еще замышляет против меня этот негодяй, однако пора бы этой пытке закончиться».

Чтобы дать отдых глазам, все еще помнящим ужасные образы, Пардальян решил перевести взгляд на цветы, аромат которых наполнял

воздух. Вдруг он вздрогнул и прошептал: «Что за чертов садик! Ничего не понимаю!»

В ширину сад имел примерно десять-двенадцать метров: от лестницы, по которой только что спустился Пардальян, до ветхого одноэтажного здания.

В длину, от стены до другого такого же здания, садик насчитывал метров тридцать. Таким образом, он был окружен тремя постройками (включая сюда то здание, в котором находилась галерея) и высокой стеной.

Но не это удивило Пардальяна, а то, что в саду была зачем-то высокая решетка с толстыми частыми прутьями.

Это оказалась огромная ужасная клетка. До самого ее верха по прутьям взбирались вьющиеся растения, образуя купол зелени и частично скрывая то, что происходило внутри.

Эспиноза и Пардальян, сопровождаемые толпой монахов, повернули налево и направились к одному из зданий. Вдруг шевалье услышал страшный шум, доносящийся из другого угла клетки, видеть который не позволяла завеса из зелени. Гул приближался, казалось, за решеткой происходила какая-то толкотня. Тут ветви зашевелились, и из листвы вынырнули человеческие головы.

Пардальян увидел изможденные, худые лица, горящие глаза.

Внезапно эти люди жалобно завыли, протягивая костлявые руки:

– Хлеба!.. Хлеба!.. Есть!.. Есть!.. Почти сразу же раздался грубый окрик:

– Подождите, собаки, сейчас я вас загоню в конуру!

Послышались удары бича, вой усилился. Люди стали разбегаться.

Бич со свистом рассекал воздух, и за каждым ударом следовал приказ: «В конуру! В конуру!»

Все это произошло мгновенно. Пардальян с тоской посмотрел на клетку и подумал: «Какую еще гнусность приготовил мне этот палач?»

Эспиноза остановился перед зданием. Один из монахов отделился от остальных и открыл большие деревянные ставни. За ними оказалась зарешеченная дверь, а за этой дверью – что-то вроде ямы.

В грязи, среди нечистот, сидел на корточках полуголый человек. Ослепленный волной света, с минуту он оставался неподвижным и только моргал. Затем он резко выпрямился, завыл и стал прыгать на решетку, пытаясь схватить тех, кто наблюдал за ним снаружи.

Видя, что это ему не удается, человек принялся грызть железные прутья, не переставая выть. Вдруг сверху в яму на одержимого обрушился поток воды. Тогда он отпустил прутья и забегал по яме, но ливень преследовал его повсюду. Скоро вой сменился еле слышными стонами. Несчастный стал задыхаться и упал в изнеможении посреди своего загона, заливаемый мощными струями воды.

Внезапно этот ужасный дождь прекратился. Дверь открылась, и внутрь вошел монах с плетью. Он остановился, ожидая, пока наполовину задохнувшийся человек очнется.

Несчастный открыл глаза и увидел монаха. Видимо, он знал, какая участь ему уготована, потому что, прежде чем монах шевельнулся, он вскочил и принялся кружить по яме, непрерывно завывая. Спокойно, не торопясь, приподняв полу рясы, чтобы не запачкать ее, монах направился к своей жертве. Каждый шаг он сопровождал ударом плетью наотмашь. Человек метался направо и налево, но не решался вступить в борьбу со страшным противником. Казалось, укротитель хлещет дикого зверя, который рычит, не осмеливаясь броситься на своего палача.