Чтение онлайн

– Ты считаешь, что в нынешней ситуации возможно сделать девальвацию более 30 процентов и ежедневно объявлять новый курс лиры к мировым валютам? Нам не дадут этого сделать.

– Если не сделаем, то не выйдем из того штопора, в котором находится сегодня наша экономика.

– Коалиционный парламент – это не шутки. По более простым и понятным вопросам договориться не могут. Нужно думать, как провести эти решения.

Направление Турции поменялось на сто восемьдесят градусов. Стояли амбициозные цели: сокращение инфляции, работа заводов и предприятий, курс на создание экономического чуда, как в Германии и Японии. «Решения» были, по сути, выжимкой

рекомендаций, которые предлагал Турции Международный валютный фонд, как горькие и неглотаемые, но нужные стране для исцеления экономики, пилюли. Протекционистская экономическая политика, насчитывавшая более пяти десятков лет, была махом отменена.

Запустили свободное формирование цен и банковских процентных ставок, открыли нараспашку двери иностранному капиталу, затормозили протекционистские закупки сельхозтоваров. В результате шоковой терапии цены подбросило как волейбольный мяч на хорошей подаче: некоторые товары подорожали на сто процентов, какие-то на сто двадцать – сто тридцать, что-то выросло в цене на все триста. Не успев оправиться от подорожаний, турки учились работать по правилам свободной конкуренции.

Политический перевес сместился в сторону людей в погонах, поэтому новый курс необходимо было первым делом объяснить военным. На эту встречу Демирель взял с собой Озала, чтобы объяснить суть экономической программы. Об экономике говорили бойко. На вопросы о терроре столь же однозначных ответов не было. Военные требовали расширения своих полномочий.

На юге и юго-востоке Турции активизировались сепаратистские настроения, вылившиеся в очередную волну террора. Военные в секретных докладах констатировали общественные настроения, направленные на отделение – создание курдской автономии с центром в Диярбакыре. В Генштаб просачивалось лобби сторонников военного переворота. Ком проблем нарастал с такой скоростью, что люди в погонах и при оружии не заставили себя долго ждать.

Президенту Фахри Корутюрку Генштаб поставил ультиматум – либо вы поставите заслон террору, либо это сделаем мы. Корутюрк только и думал, что о скором истечении срока полномочий. Ни одна из сил в стране не приняла нервный выпад военных на свой счёт.

Подавление полицией стачки заводских рабочих в Измире вылилось в кровопролитную бойню.

А ответом стали партизанские вылазки.

Жажда неповиновения властям распространилась на университеты как агрессивный коронавирус. Улицы заполнились баррикадами, бедные районы поглощал огонь. Вой на гражданских с полицией продолжалась две недели. С полицией боролись партизанскими методами. Военные усмирили эту вспышку, но доклады высокопоставленным армейским начальникам об угрозе гражданской войны продолжались. Эта бочка с порохом могла взорваться в любой момент, потому что отчеты под грифом «секретно» стали говорить о том, что разделение на правых и левых произошло и внутри армии. Это означало, что потенциально образовывались два лагеря. Оба вооружены и обучены, оба практически равны по силе.

Уличные схватки и заказные убийства ежедневно приносили адский урожай в виде двух десятков жертв с обеих сторон. «Аллаху акбер…» безостановочно разрывались громкоговорители мечетей. Муэдзины пели за упокой.

Город Чорум 1980-го превратился в анклав, в котором кипела межконфессиональная рознь, ловко подогретая коварной профессиональной рукой. «Кровь за кровь, месть за месть» скандировала толпа молодчиков, двигаясь по оживлённому центру города. Потом булыжники полетели в лавки торговцев-алавитов, за ними последовали погромы и пожары

домов. Город моментально разделился на левых алавитов и правых суннитов. Вторая волна погрома уже встретила вооруженное сопротивление. Дороги перегородили баррикадами, на улицах стали свистеть пули. По городу распространился слух о том, что питьевая вода заражена.

С минарета мечети Алиаттин раздалось объявление: «Мечеть взорвана. Да начнется же священная война „джихад“! Все на священную войну!»

В ход пошло длинноствольное оружие.

– Фронт на Милоню просит патроны. Срочно несите патроны, – раздавались приказы среди левых. Подобное разделение фронтов по кварталам – и у правых.

Калёным железом выбитые названия партий на телах убитых. Убитые, раненые, пленные – было всё.

В других крупных городах летом 1980-го продолжались поджоги и разбои, раздавались взрывы, люди пропадали без вести.

А потом наступил четверг. Один из тех бесконечных четвергов, когда все идут на работу и погружаются в свою каждодневную суету, несмотря на страх выходить из дома. Только улицы больших городов заполнили танки и бронетехника. На удивлённые вопросы политиков разных мастей и общественных деятелей, пытавшихся дотянуться до военных в высоких кабинетах, доходила новость об учениях НАТО.

– А, раз НАТО, значит, так надо, – обывательски и с нотками необъяснимого сомнения отзывались беспокоившиеся.

На самом же деле под кодовым названием «Операция „Флаг“» готовился военный переворот.

После полуночи танки и бронетехника рассредоточились по стратегически важным точкам – домам лидеров политических фракций.

На другом конце планеты, в Совете безопасности США, раздался телефонный звонок.

– Ребята в Анкаре сделали это, – доложили из Турции.

Садреттин-бея, диктора государственного радио, буквально вытащили из постели, где он спокойно отдыхал после взятой на грудь ракы. Прежде чем войти в звуконепроницаемую эфирную кабинку, он направился в туалет, где подержал под краном голову, чтобы немного прийти в себя и стряхнуть градусы.

Сидя в наушниках, он будто отчётливее слышал учащённый стук своего сердца. Стране предстояло сказать, что произошёл захват власти.

«Великий турецкий народ! Турецкая Республика, являющаяся единым целым, как народ и страна, которую передал нам на сохранение великий Ататюрк, как вы видите, в последние годы провокациями внешних и внутренних врагов своему существованию, режиму и независимости…» – поставленным бархатным голосом говорил Садреттин-бей.

12 сентября 1980 года, в пятницу, собираясь, как обычно, на учёбу, Сабри-бей пробегал мимо радио, направляясь из кухни, где выключил варившееся яйцо, в ванную, в полосатых пижамных штанах и майке. Он включил радио и так и остался стоять с опасной бритвой в руках и с намыленной порослью. Новость поразила как громом. Это был словно финал хорошего фильма. Его невозможно было предугадать, но он был самым логичным, в виду сложившихся обстоятельств.

Тех, кто не слышал утреннего эфира, при попытке пойти на работу, учёбу и по делам с улицы разворачивали военные, говоря, что произошёл военный переворот и объявлен комендантский час. Страна прильнула к телевизорам, чтобы услышать, что происходит.

На экранах генерал Кенан Эврен читал по бумажке, объясняя причины случившегося.

Военные долго думали, кому быть премьер-министром.

Что касалось экономики, то все сходились на одном имени – Тургут Озал, рыхлый советник по экономическим вопросам в свергнутом правительстве.