Корректировщики
Шрифт:
— Нельзя спать.
— Я хочу…
— Нельзя.
Он вытащил ее в коридор. К счастью, в весе она потеряла заметно, к несчастью, он тоже был не в лучшей форме. В коридоре посадил ее на кушетку, чтобы передохнуть. Оля попыталась улыбнуться, нижняя губа лопнула, по подбородку стекла капелька густой крови. Она дотронулась пальцем до губы, потом — до правой скулы, поморщилась, охнула:
— Кровь…
— У тебя инициация была. Ничего, привыкай. У всех корректировщиков губы, скулы и руки в шрамах.
— Я знаю, почему женщина не бывает… рил-там…
— Реал-тайм корректировщиком. “Рутом”.
— Да…
— Это тебе кто сказал, что ты некрасивая?
— Зеркало. Меня только… Цыганков говорит “красивая”… — Подавилась смехом: — Он плакал… а-а, я никому не нужен… я ему сделала, он теперь будет нужен всем! Пусть знает…
— Он на седьмом небе от счастья.
— Илья, я та-акая дура! Я тогда не поняла тебя, наорала…
Илья протянул руку, подставил ей плечо:
— Пойдем. Потом поговорим. У нас будет много времени.
— Илья, ты такой хороший, — вдруг довольно четко сказала она. — Я тебя люблю.
— Тогда слушайся.
— Буду, — охотно кивнула она. — А ты меня не бросишь?
С трудом, одной рукой держа Олю, справился с входной дверью.
— Ни-ког-да. Обещаю.
Илья, придерживаясь за стену, повел ее вперед. Как жаль, что, придя в себя, она никогда не повторит этих слов. И даже не вспомнит, что говорила ему, находясь между жизнью и Полем.
05-08-2084, суббота
13:45 по московскому времени
Московье
Шарканье на лестничной клетке Моравлин услышал раньше других. Шарканье и два голоса. Два. Но у двери первым оказался Черненко. Выскочил наружу, подставил плечо, тут же Моравлина отпихнул Котляков, предлагая себя в качестве второй подпорки…
На них было страшно смотреть. Серые, с провалившимися глазами. Волосы скрывали лицо Оли, но кровоточившие скулы, губы говорили сами за себя. Все ранки, образованные лопнувшей от высыхания кожей, сейчас наполнились кровью. Она двигалась как во сне, но все-таки двигалась. Их посадили на диван в коридоре, Оля мотала головой, заваливалась набок.
Бондарчук набирал телефон, вызывая перевозку из госпиталя Службы. Моравлин краем уха слышал: “два места… да, двойная инициация… нет, не обезвожены, они еще даже в сознании, да, оба… да, хорошо”.
— Иван Сергеич! — крикнул Бондарчук. — У вас фрискал есть?
Моравлин опомнился. Как он мог забыть, конечно же… Схватил флакон, высыпал в графин, не считая, разболтал. Перелил в два стакана.
Илья держался из последних сил. Но пил сам. Олю пришлось поить, придерживая ей голову и осторожно вливая в горло, следя, чтоб не захлебнулась. Через несколько минут она снова приоткрыла мутные глаза.
— Оля, ты меня узнаешь? — спросил Моравлин.
Она молчала, безуспешно пытаясь разлепить потрескавшиеся губы.
— Меня узнала, — похвастался Илья.
— Оля? — еще раз позвал Моравлин.
— Д-да… — шепнула она.
— А меня? А меня? — тут же влезли Котляков с Черненко.
Она медленно улыбнулась. Хотела что-то сказать, глаза закатились под лоб, она сползла набок.
— Не
Она вздрогнула, блаженно улыбнулась, не открывая глаз. Илья обнял ее, чтоб не заваливалась, она тут же уютно устроилась у него на плече, прижалась всем корпусом, обвила его руками за талию. Котляков прыснул.
— Она сейчас ничего не соображает, — сказал Илья, зачем-то оправдываясь за нее.
— Соображаю, — пробормотала Оля.
Все сдержанно засмеялись.
— Не спи, слышишь? — Илья легонько дернул плечом, не позволяя ей впасть в оцепенение. — Потерпи еще чуть-чуть. А я открытие попутно сделал, — похвастался он всем. — Я выяснил, что это все вранье насчет того, что Полю можно повредить чьей-то инициацией. Поле вообще обрушить нельзя. Это все равно, что резать воду. Поле просто не позволяет опасному корректировщику выйти на критическую ступень, только и всего. Есть там внутри такая штука — Равновесие. Вот оно за устойчивость Поля и отвечает.
Приехала бригада скорой помощи. Моравлина оттеснили вглубь квартиры, пока Илью и Олю укладывали на носилки, подключали к ним системы биокоррекции, уносили. Бондарчук, Котляков и Черненко поехали с ними.
А когда его оставили в покое, когда наступила тишина, Моравлин бессильно обмяк на табуретке, опустевшими глазами шаря перед собой. Вот и все. Все закончилось. И даже сил радоваться не было. Все ушло на эту выжигающую боль, терзавшую его семь последних лет.
По— стариковски волоча ноги, пошел в комнату. Проходя мимо зеркала в коридоре, криво усмехнулся своему отражению -а на что ты, собственно, надеялся, прогнозист? Думал, легко будет? И даже не сразу понял, что с отражением было не так.
У него не осталось ни одного черного волоса.
15-08-2084, вторник
Московье
Моравлин прекрасно понимал, зачем его вызывает Стайнберг. Уж конечно, не отчитать за неверный прогноз. Ошиблись многие. Кто-то недооценил размах катастрофы, кто-то неверно интерпретировал симптомы… Стайнберга интересовал Илья.
Секретарша провела его сразу в кабинет, избавив от ожидания в приемной. Стайнберг встретил Моравлина радушно, повел к угловому столу. Там стоял хрустальный графинчик с коньяком — Стайнбергу привозили на заказ из Армении — два бокала и блюдечко с нарезанным на прозрачные дольки лимончиком. Стайнберг сел лицом к двери, Моравлин — сбоку.
Первые слова, конечно, об общей ситуации. Стайнберг говорил много и радостно, и по его лицу никто б не догадался, что он страшно расстроен — Стрельцов переманил к себе обоих высших корректировщиков. Потом Стайнберг осторожно спросил:
— Ты к сыну-то в госпиталь ездил?
Моравлин кивнул:
— Позавчера.
Ему не хотелось вспоминать тяжелый разговор с сыном. Илью быстро перевели из реанимации в обычное отделение, он стоял у окна и молчал. Моравлин пытался быть веселым, а сын молчал. Потом сухо проинформировал о своих дальнейших планах. И Моравлину в этих планах места больше не было. Попытки как-то урезонить сына ни к чему не привели. Сын слушал его так, будто Моравлин говорил по-китайски.