Чтение онлайн

Естественно, Болджеру хочется и нужно, чтобы премьер остановился на втором варианте. Но он бессилен повлиять на выбор. Он может разве что сидеть с серьезной миной. И даже это будет истолковано по-разному. Одни назовут его выражение дерзким, другие задумчивым, третьи непонимающим, а четвертые и подавно скучающим.

И в сущности, все будут правы.

Но не до конца, потому что к этому списку нужно добавить: изможденным, озабоченным и злым.

Наконец поднимается лидер главной оппозиционной партии и обращается к премьеру с предсказуемо путаным вопросом. Болджер выбирает кусок ковра на трибуне и концентрируется на нем. Со стороны может показаться,

что он весь в задаваемом вопросе — анализирует, разбирает его, — но на самом деле он не здесь. Вот уже сутки его заботит совсем другой вопрос: он анализирует и разбирает короткий загадочный разговор, происшедший вчера в отеле «Бусвеллз».

Потому что он его расстроил — сильно расстроил. Причем не откровенным цинизмом выбранного места, а скорее шокирующими скандальными инсинуациями в отношении брата. Сначала, после разговора с Пэдди, Болджер расслабился; решил, что это и вправду очередная продуманная попытка таблоидов вызвать его реакцию. Но потом подумал и снова напрягся. А что, если это не так? При всем желании парень никак не тянул на журналиста. В нем чувствовалась какая-то странность, особый нерв, абсолютно не рифмующийся с ленивой сонливостью журналистской братии.

Чуть позже, ворочаясь в постели без сна, Болджер задумался и о предъявленных обвинениях. Опять-таки сначала он их отмел как бессмысленные. Но потом, лежа в темноте, стал крутить-вертеть и докрутился до того, что увидел во всем определенную логику.

К сожалению, воспоминания Болджера о том периоде в лучшем случае обрывочны. Когда случилась авария, его даже в стране не было. К тому моменту он уже несколько лет, благодаря кузену матери, работал младшим партнером в бостонской юридической фирме и вынужден был принять ту версию, которую ему вручили. Она гласила, что произошла авария с трагическим исходом, но что бывает и хуже. Он, конечно, очень расстроился, но, пока добирался из Штатов, даже шапочный разбор закончился. Так что в Дублин он прибыл только к похоронам. Партия почти сразу же взяла его в оборот и начала готовить к карьере.

В то время Болджеру иногда казалось, что от него что-то скрывают. Ему случалось думать, что предназначенную для него информацию сортируют, а факты подтасовывают. Но слово «алкоголь» в связи с водителем второй машины он все же припоминает.

И вот вчера у писсуара гостиничного туалета незнакомец сообщает ему, что… алкоголь имел больше отношения к его брату Фрэнку. Что это Фрэнк сел пьяным за руль. Что это Фрэнк был виноват в аварии.

Невероятно и неслыханно. Хотя не так уж и безумно. В те годы люди не парились по поводу вождения в пьяном виде. Выпивали по три, четыре, пять пинт и садились за руль. Это стало почти нормой. Фрэнк не был исключением: он, как и все, любил промочить горло, значит…

Стоп.

Ничего это не значит. Ему ли не знать, как работают подобные механизмы? Они подкармливаются коварной природой слухов и сплетен. Питаются человеческим желанием верить, инстинктивным стремлением прислушаться к чужому мнению и убежденностью, что если кто-то говорит тебе что-то в лицо уверенным тоном, значит, это правда…

Слава богу, по роду деятельности он с этим неплохо знаком.

Болджер оглядывается. Лидер оппозиции угрожающе трясет пальцем в сторону правительственных скамеек.

— И более того, позвольте высказать премьеру следующее…

Лидер оппозиции брызжет слюной во все стороны. Зато у Болджера во рту пустыня. Прошлой ночью он почти не спал, а с утра не переставая пьет кофе.

Он ерзает.

Что тут скажешь? Даже

если про Фрэнка все правда, ему понятны их действия. Не замни они тогда эту историю, он не сидел бы сейчас в парламенте.

А что, если история воскреснет? Кошмар, пиар-катастрофа. Наплевать, что недоказуемо. Подобный скандал, этакий Чаппаквидик для бедных [48] , угробит его последние шансы на выход из нынешнего кризиса.

И хрен бы с ним. Его больше всего злит и бесит, что в свете новой информации все получает новое прочтение. Не только та трагедия, но и эта жизнь: его собственная биография, причины, побудившие его прийти в политику.

Кстати, о том, что бесит.

Причем уже давно. Все двадцать пять лет он чувствовал обиду на отца, так грубо навязавшего свое желание, разочарование оттого, что приходится заниматься, в сущности, не своим делом, горечь утраты лучшей участи — жизни, которая могла бы быть и уже была у него — в Бостоне.

Прошло уже двадцать пять лет, а у него до сих пор болит. Он вспоминает молодость, идеалы, как все его тогда влекло: жара, богемный бостонский Кембридж, диковинные штуки на прилавках Фенюэл-Холла [49] (во всяком случае, ему они казались диковинными), его квартира на Комм-авеню, коллеги по юридической конторе, разговоры, женщины.

Уже не говоря о будущих заработках.

Ларри мечтал остаться, и, если бы ему тогда сказали правду, пусть неточную, пусть только предполагаемую, если б сказали, что Фрэнк сел в машину пьяный, как сука, и угробил троих людей и себя горемычного, — он бы остался. Это дало бы ему моральное преимущество, рычаг отпора, мужество, чтобы противостоять отцу.

Все могло бы сложиться совсем иначе. Так стоит ли удивляться, что он слегка сорвался?

В своем секторе лидер оппозиции закругляется с выступлением, которое потом одна из передовиц охарактеризует как «скорее не вопрос, а очередь подпунктов из Калашникова».

Он садится. Встает тишек.

Болджер и другие рефлекторно ерзают.

Тишек откашливается.

Болджер собирается.

Чем бы ни закончилась сегодняшняя баталия, он это так не оставит. Тихо наведет справки. Прошерстит архивы. Поговорит с людьми. Возможно, съездит в дом престарелых в Уиклоу — побеседует с отцом.

Ему нужна правда.

Потом он слегка поворачивает вправо голову и переключается.

— Депутат, перед тем как ответить на ваш… мм… вопрос, — начинает тишек, — я бы хотел во всеуслышание заявить, что Лоренс Болджер — государственный служащий высочайшего калибра, цельная натура и мой многоуважаемый коллега…

Он замечает их издалека. Только они появляются на том конце Эшлиф-авеню, как сердце его уходит в пятки. Скоро девять, сумерки, но улица спального района хорошо освещена: сомнений быть не может.