Король дзюдо

«Я, Леонид Чижов, клянусь говорить правду, и только правду…»

Кажется, так обычно клянутся свидетели на суде в импортных кинофильмах, положа руку на библию. Библии у меня нет, и я клянусь, положа руку на сердце.

Правильно говорят, что удивительное рядом. Взять хотя бы фантастическую проблему «машины времени». Ведь ничего фантастического в ней нет! Она существует рядом. Во всяком случае, в пределах нашего земного шара, правда «растянутая в пространстве», как сказал бы мой отец — директор сахарного завода. В социальном

смысле — пожалуйста: феодализм, капитализм, социализм существуют на земле одновременно. В техническом отношении — на земле есть и первобытные племена, живущие еще в каменном веке, и жители, скажем, такого механизированного города, как Лос-Анджелес, который шагнул в XXI век — не меньше, судя по программам телевидения и книжкам. Так что за какой-то месяц современный человек может побывать в самых разных эпохах.

Не удивляйтесь, что я так складно все это изложил: размышлял над этим долго.

Удивительное всегда рядом… Например, думаешь о человеке одно, а он — совсем другое. Вот моя мама по профессии — библиотекарь. А на самом деле, по призванию — рыбак. Ей бы на сейнере плавать! Когда отца, старшего инженера областного сахарного завода, назначили директором районного, мама не могла устроиться по специальности и со скуки занялась рыбалкой. Да как! У нас на столе никогда не переводится свежая рыба, еще и соседям раздаем! Летом, осенью, зимой и весной в любую погоду мама — на водоемах. Такой страсти она в себе раньше даже не подозревала. Потому-то меня ужасно раздражает пилеж родителей насчет того, чтобы я пораньше определился в своем призвании, в будущем, решающем, восьмом классе выбрал бы себе окончательно профессию и к ней целенаправленно бы готовился.

«Вдруг в армию пойдешь, десантником!» — беспокоится мама, намекая на армейские трудности и совсем не подходящее к ним мое хилое телосложение.

Ну и что! А может, стать десантником именно мое призвание, просто я об этом пока не знаю… А трудности — их надо преодолевать! Короче, чем позже я «определюсь», тем лучше. Зато не повторю мамину судьбу. Любимое дело надо сначала найти!

В городке этом, насчитывающем без малого, то есть без меня с папой и мамой, тысяч десять жителей, мы оказались год назад. Как я уже говорил, отца назначили директором районного сахзавода — единственного солидного предприятия. Нам дали двухкомнатную квартиру в старом четырехэтажном доме — самом высоком в городке, который оказался даже выше двух новых пятиэтажек возле завода — потолки у нас высокие.

Городок в основном одноэтажный, с буйными садами, большущим парком, двухэтажной центральной улицей, двумя церквами — возле универмага и на кладбище, двумя школами, одним монастырем на берегу тихой извилистой реки…

В принципе почти ко всему в городе можно применить слово «один»: один завод, одна станция, один базар, один универмаг, один ресторан, один стадион, одно культпросветучилище, одно фотоателье. Один, одна, одно…

До областного центра — 60 километров. Туда ходит электричка. В 25 километрах, на Узловой, находится «толпа» (толкучка, барахолка), где люди на огороженном поле продают с рук подержанные вещи, им не нужные, а кому-то нужные позарез. Раньше «толпа» находилась в областном городе, затем ее перенесли на Узловую, чтобы своим видом она не портила общее впечатление.

Возле сахзавода, расположенного на отшибе от городка, аэродром — обыкновенный луг с дощатым домиком. Осенью и весной аэродром закрыт из-за слякоти. С другой стороны завода — пруд-отстойник. Если ветер дует к нам оттуда, дышать нечем. Но на заводе идет реконструкция, и скоро, как обещает отец, «в обозримом мамой будущем» введутся в строй новые очистные сооружения, и мама сможет

преспокойно ловить в зеркально-чистом пруду зеркальных карпов.

Мост в городке тоже один, низкий, бетонный. Через центральную улицу и по мосту проходит единственная асфальтовая дорога — из нашей области в другую.

У нас в доме обширное подвальное помещение. Здесь мама раз в неделю на добровольных началах выдает книги жильцам из большой собственной библиотеки. «Чтобы совсем профессию не забыть», — говорит она. Многих жильцов она убедила тоже отдавать свои книги в общий фонд, так что библиотека получилась довольно приличная — ведь в нашем доме 36 квартир!

По двору петляют 36 сарайчиков с погребами — целый лабиринт. Нам тоже достался — в глухом закоулке. В своем сарайчике мы провели свет, поставили старый диван, стол, пару табуреток, и я туда переселяюсь вот уже второе лето. Мама вначале была против, но отец ее переспорил: «Парень уже взрослый. Пусть приучается к самостоятельности». Я с радостью приучаюсь и домой фактически хожу только поесть.

Другие ребята, ссылаясь на мой яркий пример, тоже пытались обжить свои сараи, но у них не вышло. Ребята мне завидуют и ходят ко мне в гости. Тем более что отец отдал мне наш старый телевизор, который, если его сдать в обмен на новый цветной, который купили, стоил бы всего рублей двадцать. Транзисторный приемник «Спидола» я реквизировал сам у мамы: «На рыбалке тебе не нужен. Только рыбу пугать!» И зажил себе распрекрасно, как на необитаемом острове.

…В тот день все шло как обычно в погожие майские дни, может быть, самого знаменательного для меня 1980 года. Я отлично выспался на свежем воздухе — оконце и дверь в сарайчике у меня всегда открыты. Мама вроде бы заходила на рассвете, что-то говорила, я что-то отвечал спросонья, опять заснул, потом слышал рычание мопеда…

Я встал. Понятно: мопеда и удочек в сарае не было. Мама укатила на рыбалку.

На столе лежала записка: «Котлеты в холодильнике. Не ешь холодными, разогрей. Мама». А если я люблю холодные?!

Я взглянул на будильник: девять. Отец, значит, тоже ушел.

Закрыв оконце на шпингалет, а дверь на ключ, я потопал домой. Здесь я открыл дверь другим ключом (ребята страсть как завидовали моим двум ключам!). Прошел на кухню и, не отходя от холодильника, метанул три котлеты, холодные и без хлеба, хотя на столе лежала вторая записка — от папы: «Ешь с хлебом».

Папа родился перед войной, а мама — сразу после войны. Тогда было голодно. Вот и осталась у них привычка: ешь с хлебом.

Я как-то давно спросил их: почему с хлебом? Они даже растерялись. «Ну… — сказал папа, — сытней будет». «Так я ж лучше вместо двух котлет три съем — без хлеба, и тоже будет сытней», — ответил я. Тогда мама рассердилась: «С такими замашками где ж на вас мяса напасешься!» Я промолчал, потому что рот был занят — жевал третью котлету.

А папа вдруг деловито сказал маме: «Как где? Кабанчика в сарайчике заведем!»

Я испугался: иные наши соседи держали свиней в сараях. Если родители и впрямь надумают завести кабанчика, как мне с ним уживаться?! Я проглотил котлету и глухо сказал: «Во-первых, котлеты — с хлебом. Во-вторых, в сарае живет Уже один кабанчик». Они засмеялись: я ведь худой, как жердь. «И в-третьих, — весело заметил я, поняв, что, по всей видимости, отец свою угрозу не исполнит, — у нас и так почти каждый день — рыбный».

Тут они опять засмеялись, и мама со вздохом сказала — «Счастливое поколение. Беззаботно живут». «И слава богу» ответил отец и в сто третий раз (я машинально считаю) стал рассказывать, как во время войны он, жутко голодный, чуть не съел тайком туалетное мыло, которое увидел впервые и принял за деликатес.