Контраст

Майор Самохин затянулся по последнему разу, протянул остаток беломорины.

– Кури, – сказал он. – Ах да, ты же не куришь. Так что, Цукерторт, сделаешь?

Арон Григорьевич,

подслеповато щурясь, принялся вновь рассматривать фотографии. Девочка была хороша. Чудо как хороша была девочка. Идеальной формы лицо, глаза огромные, чёрные, улыбка такая, что… Чтоб он так жил, какая улыбка. И льняная коса, длиннющая, до земли. Снегурочка, чистая Снегурочка, кто бы мог подумать, что дочка этого шмака.

– Поста'гаюсь, – сказал Арон Григорьевич. – Сколько у меня в'гемени?

– Да в том-то и дело, что в обрез, – Самохин досадливо крякнул. – Упустил я совсем, понимаешь. Завтра у Леночки день рождения. И приезжает аккурат завтра, из Москвы. Отпросилась у себя в верситете, чтобы, значит, с отцом встретить. За ночь надо, Цукерторт. Сдюжишь? Я прожектора прикажу подтащить. Сдюжишь, а?

– Хо'гошо, – Арон Григорьевич поднялся. – `Газ'гешите идти, г'гажданин

начальник лаге'гя?

– Вот это шмара, – восхищённо сказал Кальмар. Фотография целиком помещалась у него в ладони. – Козырная маруха, гадом буду. Эй, Клоп, ходи сюда. Скажешь уркам, пускай чифиря варят, понял? Тортик ночью ишачить будет, кум, сука, подписал.

Был Кальмар в законе. Угрюм, коренаст поперёк себя шире, да растатуирован от щиколоток до подбородка. Лагерников держал крепко. Поговаривали, что сам кум с ним за руку здоровался, когда не на людях. Цукерторта взял Кальмар под свою мазу. После того взял, как слепил Арон Григорьевич его покойную мать. По ветхому, выцветшему и потрескавшемуся фотоснимку слепил, за двое суток на тридцатиградусном морозе. Кальмар стоял тогда перед матерью с непокрытой головой, с распахнутым навстречу февральской стуже воротом рубахи. Медный крестик на верёвке вмёрз в вытатуированный на груди церковный купол. Молча стоял, потом сказал:

Конец ознакомительного фрагмента.