Контрапункт
Шрифт:
В конце концов, однако, читателю может показаться, что герои этого рассказа ничего не делали, только резвились да развлекались, отдаваясь всецело спорту.
А между тем была еще и гимназия, ставшая для них прекрасной ареной протеста, бунта против косности и общепринятости, против всего, что казалось им вздорным, ненужным, устаревшим. Словом, они порядком досаждали гимназической администрации.
«Мы были молоды, и все грехи молодости толпились в нашей душе, – вспоминает Виталий Андреевич. – Мы всё подвергали сомнению. И это взъерошенное состояние души, возникшее в годы детства, в годы предреволюционной России, пронесли в свою юность, молодость и, где только могли,
Мы с наслаждением бросались в словесные битвы, подкрепляя их артиллерией опрометчивых поступков. И только для того лишь, чтобы эпатировать буржуа, были в состоянии зимой, в трескучие морозы, бегать в гимназию в одних гимназических курточках, без фуражек. А заодно – и эффект закаливания».
Во время исполнения «Боже, царя храни» учительница пения неизменно отмечала, что рты «этих несносных двойняшек» Аркадьевых презрительно сжаты, а значит, хор беднее на два голоса. «Почему не поете?!»– «Слуха нет». «Неважно, все равно нужно неть», – говорит учительница и стоит около братьев до тех пор, пока те не начинают сдавленно мычать нечто невразумительное.
На уроках закона божьего – им было уже лет но четырнадцать – они постоянно терзали священника вопросами: «Если бог так всемогущ, то почему он не уничтожил дьявола? Почему не создал людей такими, чтобы они не поддавались искушениям? И что это вообще за „работа“, если один из сотворенных им ангелов взбунтовался и „докатился“ до дьявола?» Терпеливо и с затаенной неприязнью священник отвечал, что мудрость всевышнего непостижима для человека, и… вызывал в гимназию отца. Беседовали трое: директор, священник, отец. Дома Андрей Иванович в лицах изображал эти «душеспасительные» беседы, и весь аркадьевский муравейник умирал со смеху. Больше всех, конечно, виновники представления.
За атеистический бунт над братьями неоднократно нависала угроза исключения из гимназии. Но отец – личность в Петербурге известная, к тому же он устраивал для гимназии льготные посещения театральных спектаклей – всякий раз кое-как улаживал эти «недоразумения».
Чем меньше близнецы нравились администрации, тем более почитались соучениками-гимназистами.
Известные «живописцы» и «футбольщики» – самые загорелые, самые атлетичные, неизменно защищавшие честь гимназии на художественных выставках и состязаниях по футболу, – братья всегда были в центре внимания, в густой сутолоке сверстников. Вокруг них вечно кипела дискуссия. Спорили обо всем: о цели жизни, о счастье, о красоте и справедливости. Причем Виталий в полемике, как правило, предельно категоричен, он не признает компромиссов, нюансов и штрихов, Борис же чужд какого бы то ни было максимализма и склонен к мягкой и терпеливой аргументированности. Тем не менее бьются они всегда плечо к плечу – расчленить в полемике их невозможно. Они смелы, логичны, оригинальны, так что победа, как правило, за ними.
Казалось, отводить душу они будут на уроках гимнастики. И поначалу мальчики ждали их, предвкушая раздолье и раскрепощение спорта. Но ничего общего со спортом, тем более с раздольем уроки гимнастики не имели. Напротив, они были затянуты в жесткие рамки формализма.
Их вел офицер, выпускник офицерской гимнастическо-фехтовальной школы, который даже не считал нужным облачаться в спортивный костюм. Его уроки – это бесконечная выправка и строевой шаг. Правда, раз в неделю в уроки входило и фехтование, и прослышавшие об этом братья вновь попробовали было возликовать – они будут драться на шпагах! Но уроки фехтования как две капли воды оказались схожи с уроками гимнастики: многочисленные повороты, салюты и выполнение приемов без партнера – короче, никакой игры, ничего общего с поединком. Было неинтересно, тоскливо, и отводили душу они, как всегда, на воле, с мячом или же, по обыкновению,
Возвращаясь к рассказу о гимназии, следует, однако, признать, что все же были там и интересные для них уроки: рисования, истории, литературы и особенно географии. Уроки географии вел их любимый учитель – Александр Александрович Махначев. В отличие от большинства надутых, малоподвижных преподавателей, одним своим видом замораживавших гимназистов, Махначев – красавец со стремительной походкой – поощрял всякую непосредственность и живость в учениках. Он любил наблюдать возню ребят на переменах и даже был в состоянии давать дерущимся советы. Остроумный, веселый, уроки вел блестяще, общаясь с учениками без чиновничьей сухости, скупости и без видимых усилий владея их сердцами и вниманием. «Мы чувствовали, что ему радостно с нами, а нам – с ним. Это был какой-то праздник общения…»
Но в 1917 году они бросили четвертую казенную гимназию города Петербурга и поступили рабочими на фабрику, полагая, что в такое время рабочие нужнее, чем гимназисты.
Незабываемое впечатление юности.
«На митинге в Народном доме мы увидели Ленина. Как его слушали! Это было даже не выступление, а простой, деловой разговор с рабочими, с которыми у него общее, чрезвычайно важное дело… Мы слышали много ораторов в те времена – все не то. Например, выступление Троцкого – риторика, игра в вождя, деланный пафос. А тут страстность, непримиримость к врагу и в то же время доверительная, интимная близость с аудиторией. Не слушать его было просто нельзя».
…Много лет спустя, когда Виталий Андреевич будет вести в Театре имени Вахтангова сценическое фехтование, там поставят пьесу «Человек с ружьем» Погодина. Роль Ленина предложат сыграть Щукину. И, узнав, что Аркадьев видел и слышал Ленина, Борис Васильевич попросит Виталия Андреевича присутствовать на ренетиции и дать свое заключение – похож ли?
«Я находил, что чисто формального сходства не так много, менее, чем, скажем, у Штрауха. Однако удалось передать главное– ленинское обаяние…» – вспоминает Виталий Андреевич.
В том же семнадцатом году братья были призваны в ряды Красной гвардии и направлены в 1-й стрелковый полк Петроградского военного округа.
Как-то в полку был сделан набор для учебы в военной гимнастическо-фехтовальной школе Петроградского военного округа. Отобрали и братьев Аркадьевых. И они вновь, как и в гимназии, взялись за рапиру в надежде на поединок. Но тщетно. У школы еще не было своих традиций, и занятия в ней были сродни гимназическим урокам гимнастики и фехтования – никаких поединков, игр, только однообразные выдержки в разных позах, в которых без оружия и стоять-то, казалось, было неловко. Разговоры преподавателей вертелись лишь вокруг техники, а вопросы психологии боя, тактики, сам бой отсутствовали.
Лишь один преподаватель, из бывших «мониторов», вызывал у братьев симпатию – Петр Антонович Заковорот. Его-то они и считают своим первым maitre d'armes – учителем фехтования.
…В царскую Россию приезжали «выписанные» из Франции и Италии знаменитые фехтмейстеры – в те времена именно там славились фехтовальщики, которые подбирали себе помощников из рядовых – так называемых «мониторов». Знаменитые «кудесники шпаги и меча» не могли охватить всех обучающихся искусству владения холодным оружием (в кадетских корпусах, к примеру, фехтование было обязательным предметом), поэтому уроки с большинством вели «мониторы». Иностранцы же лишь придавали высшую отделку избранным.