Конспект
Шрифт:
— Ты думаешь — в театры и концерты сейчас в костюмах ходят или специальных туалетах? Вон Нина думала, что одета скромно, а на нее все оглядывались. А веер даже не решилась вынуть.
— Сережа, пойди сам, или с Петей, или с кем хочешь. Ты же — музыкант, тебя тянет. И правда, — пойди встряхнись, а то, действительно, как бы совсем не заплесневел.
— А ты?
— Я лучше полежу с книжкой.
— Когда мы были последний раз в театре? Неужели на Собинове в «Евгении Онегине»? Когда это было?
— Нет, позже.
— На «Сильву» ходили, правильно! Помнишь, как Петя хохотал, а мы смеялись, на него глядя... А, может быть, пойдем втроем?
— Нет, Сережа, идите сами.
— Последний раз мы все ходили на «Вишневый сад», — говорю я из столовой.
— Верно. Как это мы забыли? Когда это было?
— В двадцать восьмом году, — говорю я.
— В двадцать восьмом... Всего лишь четвертый год... А кажется так давно. Совсем другая жизнь была. Что с нами делают! Мало нам было гражданской войны!
Я одеваюсь уходить. Лиза дает мне хлеб на ужин и завтрак и бутерброд с картошкой перекусить на работе.
— Петя, пойдешь в оперу или в концерт, — возьми и меня с собой. Не помешаю?
— Ну, что ты, конечно, нет. А на что бы ты хотела пойти?
— Мне все знакомо, — выбирай сам.
— Но у тебя, наверное, есть что-то любимое.
— Любимого много. Не надо только современных композиторов — я их не понимаю.
Прохожу мимо дома, в котором живет Изъян, он обычно меня здесь ждет. Сейчас его нет.
Времени в обрез, наверное, — не дождался. Ускоряю шаг. Недалеко от техникума впереди вырисовываются в тумане два знакомых силуэта — высокий и низкий, как Пат и Паташон — персонажи популярных кинокомедий. Их я много раз видел на рекламе, но ни одной из этих комедий так и не посмотрел, все некогда. Нагоняю. Это, конечно, — Токочка и Птицоида.
— С тех пор, как мы знакомы, — говорю я, — я стал еще ниже Изъяна и Токочки, остался чуть ниже Пексы, зато стал еще выше тебя, Птицоида.
— В туманную погоду — туманные выражения, — говорит Токочка.
— Нет, почему же — все ясно, — говорит Птицоида, — только не скажешь, что приятно.
— Это кому как, — отвечает Токочка. Нет последней пары, и Птицоида предлагает пройтись не спеша, несмотря на туман.
— Братцы, еду домой обедать — страшно есть хочется, — говорит Пекса.
— А ты в перерыв что-нибудь ешь? — спрашиваю я.
— Наверное то же, что и ты — картошку с хлебом. Угадал?
— Почти. С солью.
— И ты тоже? — спрашивает Пекса Токочку.
— Вообще, — да. Но сегодня по какому-то случаю пообедал у Птицоиды. Знал бы — оставил бы тебе картошку с хлебом.
— Было что поесть — вот и случай, — говорит Птицоида. Оставили в техникуме Изъяна, посадили на трамвай Пексу и углубились в туман.
— Был бы туман плотнее — считай, гуляем по Лондону, — говорит Токочка.
—
— Теперь в Лондоне не кэбы, а такси, — говорит Токочка.
— А в Харькове — ни такси, ни кэбов. Один туман.
— «Ни такси, ни кэбов» — хорошая фраза, лаконичная, — говорю я. — А вот «Один туман» мне кажется уже лишней добавкой.
— Ты в каком смысле: литературном или политическом?
— Литературном, конечно. Какая тут политика?
— Тогда ты прав, пожалуй.
— А если в политическом? — спрашивает Токочка.
— Тогда он не прав.
Мы так громко захохотали, что фигуры, выплывавшие навстречу из тумана, в туман же и шарахнулись.
— Так почему ты считаешь Изъяна приспособленцем? — вдруг спрашивает Птицоида Токочку.
— Я этого не говорил. Я сказал, что у Изъяна есть задатки, чтобы им стать.
— Где ты их увидел?! — воскликнули Птицоида и я.
— Ну как же! Вспомните пресловутую лекцию о любви и дружбе. Только Изъян и остался, и сам же сказал, — не помню дословно, а смысл такой: чтобы примерить на себя — подойдет ли?
— Но он же сказал, что ему не подходит.
— Но ведь пытался.
— Ты придираешься, — говорит Птицоида. — По-моему, он остался из-за нездорового любопытства, присущего возрасту, и отсутствия чувства брезгливости. Только и всего.
— А когда исключили Фройку!? Разве он не старался обелить то, что происходит?
— Может быть, у него просто такая позиция: мое дело — физика, а остальное его не интересует, — говорит Птицоида.
— Ну, да! О физике тогда и помину не было. А вспомните демонстрацию и «Рудзу-этак, Рудзу-так!» Как он тогда на нас окрысился: «Ребята, разве можно быть такими!»... Вот тебе и — остальное не касается! Но даже если бы и не касалось, — разве это не вид приспособленчества?
— Токочка, да что с тобой? Разве не бывает увлеченных людей, отгораживающихся от всего остального?
— Бывает, что и отгораживаются, но не стараются оправдывать то, от чего отгораживаются.
Что же это делается? Изъян обвиняет Рубана и Байдученко во вредительстве, Токочка — Изъяна в приспособленчестве... А скажи я сейчас, что Изъян считает Рубана и Байдученко вредителями, и Птицоида сразу согласится, что Изъян — приспособленец, и оба они, Птицоида и Токочка, станут относиться к Изъяну с презрением. Дожились. А может быть Изъян на самом деле приспособленец? Вот он говорит, что Рубан и Байдученко сами не сознают, что они вредители, но объективно — вредители. Может быть — это Изъян не сознает, что становится приспособленцем? Конечно, не сознает. Он искренен — в этом сомнений нет. И не дурак. Далеко не дурак. Вспомнил шутку Изъяна: «Он — далеко не дурак. А вблизи?» А может ли быть так, что человек — в чем-то умен, а в чем-то дурак? Ишь ты! Я уже стихами думаю...