Чтение онлайн

Подростком я жил с отцом, его сестрами, затем и бабушкой, а в новой семье матери только бывал и однажды от нее услышал, что состояние моего деда перед революцией составляло сорок миллионов золотом. Я ахнул и, конечно, сообщил об этом дома. Все засмеялись.

— А что тут смешного?

— Видишь ли, — ответил отец, — эта сумма, мягко выражаясь, сильно преувеличена.

— А сколько у него было? – Этого никто не знал. — А миллион был? Опять засмеялись.

— Если посчитать стоимость всего имущества, то, пожалуй, миллион мог быть, — сказал отец. — И то я в этом не уверен.

— Ну, а сколько?

Опять засмеялись, а отец нахмурился.

—

Я же тебе сказал, что мы не знаем. Твой дед никогда не говорил о своем состоянии, а мы не спрашивали. Когда после революции его спрашивали — сколько он потерял, он отвечал: столько, сколько имел.

Бабушка Ульяна Гавриловна родилась 6 июня 1855 года в слободе Двуречной Купянского уезда в семье крепостных крестьян — Гавриила Степановича и Надежды Константиновны Половченко. Бабушка – украинка, но в отдельных чертах ее лица и лиц ее двух младших дочек угадывались следы какого-то восточного происхождения. Всю жизнь она говорила на хорошем украинском языке, но вместо «кофе» произносила «кохве», и в то же время, что меня удивляло, вместо «хвiст» произносила «фiст». По-русски бабушка читала свободно, а говорить так и не научилась, и я однажды слышал, как она сказала:

— Та важко менi весь час згадувати як воно говориться.

Она была трудолюбивой и заботливой, отзывчивой и доброжелательной. Говорили, что если бабушке ночью станет холодно, она всех обойдет и укроет потеплее. Религия была ее главной, если не единственной, опорой во всех бедах и несчастьях. А поседела она в 28 лет. Моя мама, не сказавшая ни одного доброго слова ни о ком из Гореловых, об Ульяне Гавриловне отзывалась так: святая женщина. Моя тетя Клавдия Петровна в старости мне говорила:

— Как бывают люди, которые стараются в жизни только брать и ничего не давать, так наша мама только давала, ничего не требуя взамен.

У Петра Трифоновича и Ульяны Гавриловны было два сына и пять дочерей, но одна из них умерла в младенчестве. Семья была двуязычной: старшие дети говорили по-русски и по-украински, младшие — Нина и Галя – украинский знали, но говорили по-русски. Отец приучил меня обращаться к бабусе по-украински.

Мой отец, Григорий Петрович, третий ребенок и второй сын Гореловых, родился 29 октября 1886 года в воронежском имении родителей. Учился в Харьковском университете. В 1905 году возле университета при участии студентов шли баррикадные бои, он был закрыт, и Петр Трифонович отправил сына для продолжения образования за границу.

— А почему ты учился именно в Германии? — спросил я отца, будучи подростком.

— Потому что хорошо знал немецкий язык, французский — гораздо хуже. У нас в гимназии был очень хороший преподаватель немецкого.

— А почему в Берлинском, а не в каком-нибудь знаменитом университете?

— Не знаю как сейчас, а в то время Берлинский университет был не хуже других, и в нем хорошо были поставлены предметы, нужные для ведения сельского хозяйства.

У отца открылась язва желудка, он вернулся домой, долго болел, снова учился в Харьковском университете, а в 1912 году женился на Ксении Николаевне Кропилиной и оставил университет, как он думал, на короткое время.

Ксения Николаевна Кропилина родилась 10 июня 1892 года в семье священника. Она была второй из шести дочек. Единственный брат умер в гимназические годы. Окончив епархиальное училище, Ксения Николаевна год преподавала в церковно-приходской школе.

— А почему только год? — спросил я, будучи подростком.

—

А! Эта работа не для меня. Я стремилась на сцену, но родители этому воспрепятствовали.

Мама рассказала мне, что с моим отцом встречалась у общих знакомых, ее завело, что он не обращает на нее внимания, и она решила, по ее выражению, вскружить ему голову. И вот, зимой с 11-го на 12-й год, когда они возвращались из театра, Григорий Петрович сделал ей предложение. Мама даже сказала, где это произошло: на углу Николаевской и Павловской, возле строившегося огромного, по тому времени, здания, которое после революции стало называться Дворцом труда. Мама ответила, что примет предложение, если на это согласятся его родители. Его и ее родители обменялись визитами, после чего Петр Трифонович не хотел и слышать о женитьбе сына на этой, как он сказал, вертихвостке из поповского курятника. Григорий Петрович готов был жениться и без согласия родителей, но Ксения Николаевна стояла на своем: только с их согласия. Так тянулось несколько месяцев, пока Ульяна Гавриловна не уговорила Петра Трифоновича дать согласие, и он с большой неохотой согласие дал. Свадьба состоялась осенью 12-го года в курском имении. Жили у его родителей на Мироносицкой улице, а на лето выезжали в имение. Оно было ближе к Харькову, чем к Курску.

Ксения Николаевна ко двору не пришлась, отзывалась о Петре Трифоновиче как о типичном купце-самодуре из пьес Островского и лет тринадцать спустя жаловалась мне:

— Вечно приставал, чтобы я чем-нибудь занялась. — И похоже его передразнивала: «А то все гости, танцы, пикники, так всю жизнь и пропрыгаешь». И это при его богатстве.

Григорий Петрович помогал отцу, но не в его коммерческих делах, а в сельскохозяйственных работах, которыми занимался с удовольствием. Думаю, что это было его призванием.

Я родился летом 13-го года. Ко мне были приставлены кормилица, няня и отдельная прачка. Во время болезни у моей постели дежурили бабуся или сиделка. Бабуся меня купала, укладывала спать, баюкала, рассказывала сказки.

Отец хотел отделиться и жить самостоятельно, мама противилась: много ли он заработает? В 14-м году отец нанялся на сахарный завод помощником агронома, договорился с Петром Трифоновичем о регулярной дотации, и тогда мама согласилась жить отдельно, но затем передумала и, забрав меня, уехала к своим родителям, а отец сам поехал на завод.

Вскоре началась война, отца забрали в армию. С незаконченным высшим образованием его могли направить на офицерские курсы, но он не любил военное дело и офицерскую касту и предпочел идти рядовым. Его, как хорошо грамотного, назначили полковым писарем. Отец был трижды ранен — два раза осколком и раз штыком. Раны не были опасными, лечили его в прифронтовых госпиталях, и за время пребывания в армии он ни разу не приезжал домой.

После мобилизации отца мама вернулась к Гореловым, и в 15-м году у нее родился сын. Звали его Женей.

Маму видел мельком, бабусю — постоянно, и говорить начал по-украински. Но только стал говорить — появилась гувернантка-француженка. Рассказывали, что в раннем детстве я одинаково говорил на трех языках — украинском, русском и французском и, если сердился, то когда ко мне обращались на каком-либо из них, я отвечал на другом. Гувернантку не помню и французского не знаю. Много болел, только воспалением легких пять раз. Помню своего постоянного доктора старика Мицкевича.