Чтение онлайн

— Сказал — все живы, и жена, и дочка, только мать похварывает.

— Один раз заходил?

— Один раз. Заскочил перед выступлением.

— А Мукомолов не приходил?

— Не приходил. Больше никого из ваших не было, ты — второй. Ты после Киева домой заедешь?

— Постараюсь.

— Обязательно зайди. Вы все друг про друга спрашивать будете, так мне надо знать, куда ты распределился.

Обедали втроем. Рассказал о Жене Курченко. С лица Сережи не сходила улыбка.

— Наша диктатура пролетариата. Лиза, помнишь? — Как не помнить! — Лиза перекрестилась. — Слава Богу, что и сам уцелел, и дома все живы.

Храни их Господь!

Вечером, когда Клава, Нина и Галя пообедали, Лиза сказала им:

— Мы днем поспали, так вы уж ложитесь — я сама уберу. Они сразу улеглись.

— Завтра поговорим, — сказала Нина. В кухне-передней подошел к Лизе.

— Ты чего?

— Вытирать посуду. Ладно?

— Ладно. Только сначала принеси ее сюда.

Сережа вытер стол, выключил настольную лампу, разложил какие-то бумаги и углубился в них. Наверное, опять в своих артелях работает, а я и не спросил.

Позавтракали все вместе быстро, почти без разговоров, и стали расходиться на работу. Лиза собралась в магазин, а я отвезти директорское письмо — надо же его отдать. Перед уходом спросил Сережу:

— Ты работаешь там же, где работал до войны?

— Я сейчас работаю в Богодухове.

— Как в Богодухове?!

— В двух тамошних артелях.

— Три часа езды в один конец!

— А я езжу раз, много — два раза в неделю. Работаю дома. В Харькове их начальство и арбитраж.

— А почему не работаешь в Харькове?

— А в Харькове меня не брали на работу. Это целая история. Ты торопишься?

— Нет, еще успею.

— Тогда садись.

После прихода немцев Сережа обратил внимание на то, что наши люди, не зная немецких законов и путаясь в распоряжениях местного начальства, попадают впросак и имеют лишние неприятности. Убедившись, что сапожным ремеслом, как когда-то в Ростове, не проживешь, он надумал открыть юридическую консультацию: и людям помощь, и на жизнь заработать. Городская управа дала разрешение на открытие юридического бюро — так они назвали консультацию.

— По протекции?

— Без всякой протекции — Галя только начинала там работать. Идею одобрили, разрешение дали охотно, помещение предоставили и помогли нужной литературой.

— У тебя был штат?

— Уборщица по совместительству — весь мой штат. Я начал работать один, думая, если дело пойдет, привлечь знакомых юристов, но дело не пошло — людям нечем было платить. Дал бесплатно несколько советов, и бюро пришлось закрыть. Тогда я и стал шить обувь и возить ее в села — жить на что-то надо было. Когда пришли наши меня обвинили в сотрудничестве с немцами. Нет, не арестовали, не репрессировали, не судили — вызывали в НКВД, допрашивали, заставляли писать объяснения. Обвинение не подтвердилось, и меня, в конце концов, оставили в покое, но на работу нигде не брали. Как же: владелец частной конторы, да еще при немцах, чуть ли не коллаборационист.

— А в Богодухове взяли?

— А в Богодухове взяли. Но дело не в Богодухове. Когда в 32-м году меня вычистили из наркомпочтеля, хотя и записали, что разрешено работать юрисконсультом, на работу нигде не принимали. Тогда Хрисанф и Федя посоветовали попытать счастья в негосударственных организациях. Так я и оказался юрисконсультом в товариществе слепых, а потом и в товариществе глухонемых. Возможно, негласное распоряжение — таких,

как я, в государственные организации не принимать. Я вспомнил об этом, когда узнал, что в Богодухове работают артели, и меня там приняли. Но я скоро вернусь в товарищества слепых и глухонемых. Они начинают работать, и я с ними уже договорился.

Поехал трамваем, но на Совнаркомовской вышел и пошел на Сумскую — захотелось посмотреть на то место, где стоял памятник Шевченко, разрушенный немцами. Когда в Подуральске мы с Марийкой прочли об этом в какой-то газете, горе и гнев охватили нас, и они не проходили. Я шел по противоположной городскому саду стороне и ждал: вот скоро сквозь голые ветки дубов увижу это место. И вдруг увидел памятник Шевченко. Стоял и не верил своим глазам. Потом пошел дальше, перешел улицу против памятника и обошел вокруг него. Все фигуры целы и невредимы. Старый осел! — выругал я себя. — Ты же давно читал о том, что никогда не врут так много, как во время войны, и веришь всему, что пишут наши газеты! Но хорошо, что это была ложь. Я еще раз обошел вокруг памятника, любуясь им, вспомнил, что на его открытии Горик на пари произнес здесь речь и вдруг глазами стал искать место, где бы установить мраморную доску с золотыми буквами... Да что же это со мной делается! Второй раз ищу место для мемориальной доски, посвященной нелепым событиям. А до других, не нелепых, Горик не дожил. Он был незауряден, умен, с задатками стать, по меньшей мере, хорошим врачом, а может быть и большим ученым. Погиб из-за мерзавцев, затеявших эту войну, и останется безвестным. А разве он виноват? А разве он один такой? Загубленные, юные, несостоявшиеся жизни. Конечно, примерещившиеся мне мемориальные доски — нелепость, но не оставаться же им безвестными!

Когда я только поселился на Сирохинской, Сережа говаривал: «Если бы я был царь...» Так вот, если бы я был царь, я бы установил памятник этим несостоявшимся жизням. А у нас установят, как же! Очень нужна партии и правительству память о них! Поставят фигуру Сталина, какой-нибудь огромный монумент с ребенком на руках... я уже шел вверх по Сумской и невольно пытался представить себе памятник загубленным, несостоявшимся жизням, но ничего, кроме сломанного молодого деревца, не увидел. На углу площади Дзержинского взглянул на Госпром и увидел его остов.

Отдав письмо пожилой женщине, открывшей мне дверь, возвращался по Пушкинской, заглядывая в поперечные улицы. В одной из них у двери большого особняка увидел вывеску харьковского областного отдела архитектуры. Интересно! Зайти или нет? Открылась дверь, на крыльцо вышел Сергей Николаевич Турусов, увидел меня и остановился.

— Горелов? Ну, здравствуй! С фронта?

— С Урала.

— Совсем приехал?

— Совсем. Проездом в Киев.

— Зайдем, поговорим. Пока мы шли через коридор и приемную, он продолжал спрашивать.

— Ты, кажется, харьковчанин?

— Харьковчанин.

— Есть где жить?

— Негде.

— Но на первое время зацепиться найдется где?

— Не надолго. Жду жену.

А, Стежок! Подошли к двери с табличкой «Начальник отдела». Идти к начальству я не собирался и остановился. Турусов открыл дверь.

— Проходи, проходи. — Он стал меня подталкивать. — Там и поговорим.

В кабинете никого не было. Турусов, не раздеваясь, расстегнув пальто и сняв шапку, сел во главе стола. Значит, он и есть начальник.