Конспект
Шрифт:
— Большое спасибо, но не хочу вас обременять.
— Да какое там обременение! У вас сколько листов? Конверт с девизом готов?
— Три. Конверт готов.
— И у меня три. Думаю оба проекта отправить одной посылкой. По девизам разберутся, не перепутают.
С тех пор, как началась война, письмо, — наверное, для всех, — стало событием, а ожидание письма чаще всего — мучением. Пошел второй месяц, как я отправил письмо в Харьков. До чего же долго идут письма! — Это самое лучшее, что я могу предположить. Неожиданно пришло письмо с фронта. От кого бы это? Оказалось — от Глеба Бугровского.
Отпечатано 5 экз.:
Экз. №1 — Полине Кремер.
Экз. №2 — Марии Каток.
Экз. №3 — Наталье Лабановской.
Экз. №4 — Марии и Петру Гореловым.
Экз. №5 — В архив.
Кажется, что уже давно Гуляшов отправил наши проекты и уже давно минул назначенный срок представления проектов, а об их рассмотрении и результатах конкурса ни слуха, ни духа.
— Наверное, маститые еще не кончили свои проекты, а директор из уважения к ним тянет с рассмотрением, — говорит Гуляшов. — Но, знаете, спрашивать директора об этом мне что-то не хочется.
— И правильно делаете. Не надо спрашивать — это как-то унизительно.
— Верно. А знаете, почему маститые задержались с проектами? Неужели не догадываетесь? Потому, что они сами не работают. Набросают эскиз, а работают другие. А маститые только указания дают и поправки вносят. Языком, конечно.
— Вы так думаете?
— Не думаю, а знаю. Если маститый — начальник проектной мастерской, то это просто: работают его подчиненные, конечно, добровольно, чтобы поучиться у мастера или чтобы не портить с ним отношения. Называется авторский коллектив. Если маститый участвует в конкурсе, — приглашает в компанию других. За деньги, конечно. Их называют неграми. А сейчас где найдешь негров? Или в армии, или в тылу работают. А маститые сами работать разучились, вот и потеют над своими проектами, бедняжки... — Гуляшов засмеялся. — Кляня свою судьбу.
— Алексей Николаевич, почему вы в этом так уверены?
— По опыту, Петр Григорьевич. Во-первых, учился в Москве и одно время подрабатывал негром. И мои товарищи тоже. Между прочим, иногда удавалось неплохо заработать. Это когда маститому не хватало времени, и он готов был платить любые деньги. Потом я работал городским архитектором, и к нам привозили проекты из Москвы, Ленинграда, Киева и Харькова. Часто эти проекты были детищами авторских коллективов, и я стал хорошо разбираться в том, что они из себя представляют. Нет, я далек от их огульного охаивания — иногда они были, действительно, хорошими творческими и к тому же дружными коллективами, с ними приятно было иметь дело.
20.
Накануне выходного дня — светлого воскресенья, чередующегося с темным, когда мы работаем, я перемерз на стройке, к вечеру трещала голова и побаливало горло, а в воскресное утро температура подскочила выше тридцати девяти. Угораздило меня заболеть к выходному, — думал я с тоской и досадой. — Завтра температура, как обычно у меня бывает, упадет до пониженной, сильно ослабею, а на работу надо идти. Но и в понедельник, к моей радости,
Вдруг захотелось, как в детстве, помолиться Богу и попросить, чтобы Он простил им все грехи, помиловал и сохранил их. А на кого или на что еще можно надеяться?
Вышел на работу — в ОКС’е и его проектном бюро все улыбаются и поздравляют: первая премия. Не сомневаюсь — с голодухи отхватил. Не помню размера премии, да это и несущественно — на одни деньги без карточки или талонов все равно ничего не купишь, а для базара никакой премии не хватит. Но приятно, приятней, чем ожидал. У Гуляшова — вторая премия.
— Обскакали мы с вами корифеев, — говорит он, пожимая руку. — И знаете, кроме вас, все лепили портики к фасаду, а я так еще по стене пилястры пустил. А ваш проект получил первую премию вполне заслуженно. Он и директору понравился, между прочим, еще и тем, что он наиболее экономичный.
Зазвонил телефон. Гуляшов поднял трубку.
— Да, вышел. Хорошо. — Положил трубку. — Легок на помине. Директор вас вызывает.
— Заходите, — сказала секретарша. — Вас ждут.
У директора сидел еще кто-то, сразу видно, что начальник, и сразу видно, что начальник для нас, а для директора — подчиненный.
— Подождать?
— Заходи. Садись. Чем болел?
— Ангиной.
Ну, и вид у тебя — как из концлагеря, В голосе директора слышалось раздражение. Что его может раздражать? Повода для этого я, кажется, не давал. Значит, дело не во мне, а в нем самом. Ух, ты! Неужели он считает, что даже болеть можно только с его разрешения? Конечно, так думать он не может — не дурак, это — подсознательно. Другой причины не вижу. Захотелось спросить: из какого концлагеря — немецкого или советского?
— А вы видели вышедших из концлагеря?
— Достаточно на тебя посмотреть, чтобы представить как они выглядят. Вот что, — обратился директор к сидящему тут же, — прикрепи его на месяц к нашей столовой.
В его голосе все еще слышалось раздражение. Ах, вот оно что: его раздражает, что на заводе, которым он управляет, кто-то выглядит как в концлагере. А что же ты хотел? Чтобы я ходил к тебе кланяться и канючить какие-нибудь блага? Ну нет, не дождешься! Я, конечно, понимал о какой столовой идет речь, — каждый день проходил мимо нее, но меня стала охватывать злость.
— А разве я не в нашей, не в заводской столовой питаюсь? Они переглянулись и, — я заметил, — подавили усмешку.
— К директорской столовой, — сказал тут же сидящий, наверное — заместитель директора по этим самым делам.
— Спасибо. Но моей жене от этого лучше не станет.
— А что с ней? — спросил директор.
— Опухают ноги. Спросив, кто она по специальности и где работает, директор сказал своему заместителю:
— Не бери у него продуктовой карточки. А ты, — он обернулся ко мне, — отдай ее жене.