Чтение онлайн

О рассеянности профессора Кошелева ходили легенды. Очевидцы утверждали, что он во время дождя стоял под водосточной трубой и о чем-то думал. Лет за сорок, всегда в сером мятом костюме, сам какой-то серый и мятый, и голос у него тоже серый. Целый год читал диамат с истматом, — диалектический и исторический материализм, — вполне профессионально, хотя и монотонно. Предмет был поинтересней политэкономии, истории партии и... я уже забыл чем только нам не пытались засорять мозги. Однажды Кошелев пришел на лекцию с ребенком лет двух-трех, и мы были поражены как тихо сидит ребенок на столе, служившем Кошелеву кафедрой. Кто-то из студентов положил перед ребенком несколько листиков бумаги и дал ему карандаш. Ребенок занялся рисованием, а Кошелев, оторвавшись от лекции, поблагодарил. Вскоре в этих лекциях

меня стала раздражать узость подачи материала: когда шла речь о других философских школах, то о них сообщалось только то, что марксизм в них отвергал, что принимал, что развивал, и мы не получали ясного представления об этих философских направлениях. Нам, как лошадям, надевали шоры, чтобы мы не могли видеть ничего, кроме того, что нам видеть положено. Мое раздражение разделяли Моня и Мотя. Остальные либо плохо и с трудом понимали философию, либо вовсе ею не интересовались — к экзамену готовили шпаргалки и зубрили. Толя сказал мне удивленно:

— Да зачем тебе? Чем меньше этой муры, тем легче от нее будет сдыхаться.

Геня Журавлевский и Сеня Рубель его горячо поддержали.

В городе устраивают воздушные тревоги. Работающих принуждают покупать противогазы. Мы проснулись среди ночи от страшного грохота. Впечатление — удар пришелся по нашему домику. Сережа кричит:

— Где противогазы?! Всем надеть противогазы!!

Я поднял оконную штору и открыл форточку. Тишина, и на противоположной стороне улицы темные окна. Оделся и вышел во двор. Тишина. Открылась дверь соседей.

— Что случилось? — спрашивает Юлия Герасимовна.

Непонятно. Слышите — такая тишина. Вышел на улицу: тишина, безлюдье, горят редкие уличные фонари, во всех домах, кроме нашего, темные окна, из дворов никто не выходит. Возвращаюсь — навстречу Сережа. Обошли дом со всех сторон.

— Ничего не понимаю, — говорит Сережа. — Но ведь что-то по дому стукнуло. Может быть что-то от самолета отвалилось? Давай отойдем — посмотрим на крышу... — Когда глаза привыкли к темноте, увидели силуэт крыши. Силуэт цел. — А крыша? Может быть что-то ее пробило и застряло на чердаке? Придется подождать до утра. Пошли спать.

Сообщаем наши наблюдения Юлии Герасимовне и Зине, стоящим на своем крыльце, Лизе и Гале, стоящим на своем.

Все заснули, а мне не спится. Зажег настольную лампу — думал заниматься, но не занимается — возбужден, и мысли о войне. С нашего фронта в Финляндии сообщают только о подвигах отдельных героев и подразделений. Значит, — никаких успехов. Наверное, не можем прорвать линию Маннергейма и топчемся на месте, наверное, финны, защищая свою страну, отчаянно сопротивляются.

Во Франции и Англии формируются корпуса добровольцев в помощь Финляндии, — значит, считают нас союзниками Гитлера. Дожились! С сентября на границе Германии и Франции стоят немецкие и французские войска. В сводках обеих сторон одни и те же сообщения: бои местного значения, поиски разведчиков, перестрелка, на фронте без перемен. Обе стороны все еще накапливают силы? Ведут тайные переговоры? Западная пресса называет эту войну странной. Но города бомбят. Горят и разрушаются дома, гибнет мирное население. Втянемся в мировую войну — то же будет и у нас. Представил бомбежку Харькова, и вдруг, как по дороге от Эльбруса, родились стихи:

Там, где в ночь пожар гудел И огонь пел песнь свою, Темный пепел посветлел. Как покрылся плесенью. Побелел восток вдали, Звезды в небе гаснули, Но светилися угли Огоньками красными.

Дальше не помню. Записал, перечитал, обнаружил грубую ошибку: нет слова «гаснули», правильно — гасли... А, ладно! Все равно никто не прочтет, порвал и выбросил.

Ни спать, ни заниматься не могу. Написать Люсе? Нельзя же не ответить. Но о чем? Не писать же эти стихи! Переписка шла вяло, писали все реже.

Утром Сережа, разбудив меня, сказал:

— Знаешь, что это было? Упала мачта для антенны, прикрепленная к печной трубе.

— А где она лежит?

— На

крыше.

— А труба цела?

— Цела. Теперь морока — заново устанавливать антенну. Вдвоем не справимся, кого нанять — ума не приложу.

С удовольствием слушаю Петра Лещенко — его песни часто передает радио Софии. Они приятны уже тем, что это — не «Широка страна моя родная», не «Если завтра война», не «Белоруссия родная, Украина золотая» и не очередная песня о Сталине. Слушая Софию, стал немного понимать болгарский язык и узнавать интересные новости. Во Франции и Англии корпуса добровольцев готовы к отплытию, — с интернациональной помощью республиканской Испании, вдруг услышал: Советский Союз и Финляндия ведут мирные переговоры, где — уже не помню, кажется, — в Стокгольме. Не поверил: или я плохо понимаю болгарский, или это – ложь. Сообщил новость и свои сомнения Сереже — он тоже не поверил, но через день сказал, что я, по-видимому, не ошибся — он тоже услышал из Софии о мирных переговорах. Сообщать эту новость своим друзьям в институте я раздумал — никто не поверит. Но вот передали по радио о прорыве линии Маннергейма, а потом, — как снег на голову, — о заключении мирного договора. На правах победителя мы оттяпали от Финляндии куда больше того, что требовали до войны, включая город-крепость Виипури (Выборг), единственный незамерзающий порт Петсамо (Печенга), разместили на территории Финляндии свою военно-морскую базу и, конечно, ничего, как предлагали раньше, не дали в обмен. Ошеломил пункт договора, — если память не изменяет, то пятый, — по которому на определенный день назначен штурм не взятой крепости Виипури, которая все равно отходит к нам. Задавал себе вопрос: зачем? Ответа не находил. Наверное, ответ надо искать в характере Сталина.

Самым трудным из курсовых проектов для многих и для меня оказался проект металлической фермы. Изрядно потрудившись, я благополучно его защитил и на экзамен по «металлу» явился вовремя. Май, тепло, зелено. Аудитория на втором этаже, окна открыты. Тяну билет и сижу над вопросами. Жираф отвечает и получает пять. Вдруг слышу голос грозного Бобика:

— Чего вы роетесь по карманам?

— Охота закурить, если не возражаете, — отвечает Сеня Рубель. Грозный Бобик к нему подходит, кладет на стол пачку папирос.

— Вот вам папиросы. — Кладет на стол коробку спичек. — Вот вам спички. Только не ройтесь в карманах.

Открывается дверь и входит директор с Мишей Гольдштейном, самым старшим нашим соучеником — он в то время был секретарем партийного комитета, они подходят к грозному Бобику, тихо с ним здороваются, и директор говорит Мише:

— Ну, тяни билет.

— Зачем билет? Зачем билет? — возражает Борис Давыдович, прикрывая билеты рукой. — Он уже тянул. — Потом растопыривает указательный и средний палец на левой руке и кладет на них карандаш. — Покажите где консоль.

— Миша колеблется, потом тычет пальцем в середину карандаша.

— Видите? — обращается Бобик к директору. — А вы говорите — тяни билет.

— Зачем ты меня привел? — обрушивается директор на Мишу. — Какой позор! Иди учи! Хоть бы к осени одолел...

Они уходят. Тишина. За окном, перекрывая щебетанье воробьев, раздается бас Жирафа: Лихтенвальд там правит бал! Люди гибнут за металл...

Грозный Бобик хохочет, мы улыбаемся и вздыхаем. Отвечаю по билету, а за дверью нарастает шум, крики, смех. Борис Давидович встает и распахивает дверь.

— Что за базар?

— Поздравьте Женю Гурченко: у него родилась дочь.

— Поздравляю. — Он трясет Женину руку, и тон у него непривычно мягкий. — Все благополучно? Зайдите-ка.

— Да я...

— Зайдите! — повторяет уже строгим голосом и, когда они заходят, ставит стул рядом со мной. — Садитесь. — Садится сам. — Что на тройку вы знаете, я не сомневаюсь. Тройка вас устроит?

— Да... Конечно!

Грозный Бобик проставляет в ведомость отметку, смотрит, улыбаясь, на Женю, и я в этот момент вижу, какие у него лучистые и добрые глаза. Получаю четверку, выхожу в коридор. Женя уже ушел. Меня окружают ожидающие очереди, спрашивают как сдал, с какими вопросами попался билет и какие были дополнительные. Услышав о дополнительных, кто листает, кто просит на них ответить, кто просит мои шпаргалки.