Комиссар
Шрифт:
Ее дыхание стало частым — и его тоже. Он поднялся из-за стола, подошел к ней, встал в полутора шагах от нее — ближе нельзя, а так хотелось бы ближе. Саша угадала контуры пистолета в правом, застегнутом на пуговицу кармане его френча, и продолжила говорить:
— Победитель в гражданской войне все равно будет хуже побежденного. Погибнут оба — один оттого, что проиграл войну, другой — оттого, что ее выиграл.
Покачнулась, потеряла равновесие — после травм головы такое не редкость. Стала падать, зная, что Щербатов машинально подхватит ее — и он подхватил. Перенесла часть своего веса на его руки.
Сухой щелчок. Осечка.
Второй раз Саша не стреляла — не была готова к такому. Щербатов перехватил ее руку за запястье, резко поднял, без усилия вытащил пистолет из ее пальцев.
Осечка. Такого не должно было случиться, не могло случиться.
Время остановилось, как поезд у взорванного моста. Все, что связывало их и разделяло, в один миг взлетело на воздух. Смерть, такая верная, предала их обоих.
И тогда в свои права вступила жизнь в самом низменном проявлении — инстинкт, который гонит животных к воде через пылающий лес. Вырвалась на свободу сила, обрекающая противоположности на борьбу и единство. Они оказались близко, слишком близко, и выход из этого клинча был только один — стать еще ближе, так близко, как люди только могут быть.
Поэтому она поцеловала его, и дальнейшее остановить было уже невозможно.
Необходимо было остановить.
Но невозможно.
Глава 23
Глава 23
Полковой комиссар Александра Гинзбург
Июль 1919 года
— Светает… Было ли вообще темно? Я не заметила.
— Ночи теперь короткие.
— Да, ужасно короткие…
Она лежала рядом с ним, опустив голову на скрещенные руки, и старалась запомнить все, каждую мелочь. Прищур, иногда придававший его правильному европеоидному лицу что-то неуловимо азиатское: бескрайняя степь, дикие табуны, блеск ятаганов… Морщинки в уголках губ и поперек лба — достигнутое далось ему нелегко. Россыпь родинок на правом плече — как карта незнакомого созвездия.
Не важно было теперь, один день она сможет помнить его или полсотни лет. Короткая летняя ночь, когда столько запретов было нарушено — это уже случилось в ее жизни, никто не сможет этого у нее отобрать.
Щербатов провел пальцами по ее спине очень осторожно, не задевая шрамы.
— Не вините себя, — тихо сказала Саша, отвечая на его взгляд. — Те люди просто делали свою работу, уж как умели. А риски такого рода — часть моей работы, на которую я вызвалась сама, по своей воле. Не ваша вина.
— Для вас есть что-то важнее вашей работы, Саша?
— Нет, разумеется, нет. Как и для вас.
— Для меня это не работа — служение. Служение своей стране, ее будущему.
Утренний свет стремительно прибывал, и украденное ими у войны время таяло, как снежинки на ладони.
Он не удерживал ее, касался ее кожи совсем легко — и все же ей потребовалось колоссальное усилие, чтоб отстраниться и встать. Тело стало тяжелым, словно много часов она провела в воде и только теперь вышла на берег.
Собрала разбросанные
Щербатов оделся много быстрее ее — когда она снова глянула на него, его френч был уже застегнут на все пуговицы. Саша подошла к столу, взяла папиросу из оставленной там пачки.
Чашки с присохшими ко дну чаинками. Заветрившаяся еда, почти нетронутая. Браунинг.
Все это время он так просто лежал на столе, его браунинг.
Осечка… какие шансы, что это была случайность?
Саша не верила в чудеса, не верила.
— Пистолет заряжен учебными патронами? — спросила она.
— Разумеется, — Щербатов грустно улыбнулся. — Я же знал, с кем имею дело. Чего еще ждать от женщины с именем Юдифь? Простите, что не стал вашим Олоферном, чтоб вы убили меня из моего же оружия.
— Но… зачем, Щербатов?
— Я сам не знал доподлинно… Догадывался, что вы не видите другого выхода. Рассудил, что если дать вам возможность стрелять в меня, это, возможно, изменит ваше отношение к ситуации. Нет-нет, что вы отреагируете так, я не рассчитывал…
— Об этом не беспокойтесь, — Саша улыбнулась ему. — Я хотела этого. Мы оба хотели. Все случилось по моей воле.
— Вот чего вам стоило не догадаться об учебных патронах… или промолчать, раз уж догадались. Разве плохо складывалось: благодаря роковому стечению обстоятельств, почти чуду враги становятся любовниками, а после друзьями и, главное, соратниками.
— Соратниками… — Саша старательно затушила окурок в пепельнице.
Щербатов, глядя Саше в лицо, пошел к ней. Она резко вздохнула и коротко мотнула головой. Он остановился в трех шагах от нее.
— Помните, что вы говорили мне в Петрограде, Саша? Нет, сказали вы тогда, другого будущего, кроме того, что создаете вы, большевики. И тот, кто хочет исправить это будущее, должен стать его частью. Я возвращаю вам ваши слова. Теперь у России нет другого будущего, кроме Нового порядка. Вы можете войти в него вместе со мной. Работать со мной. Тогда я смогу от всего вас защитить. Ваши преступления чекиста и комиссара будут забыты. Прошлое, происхождение, национальность, пол — вам ничего не посмеют предъявить. Никто не дерзнет даже взглянуть на вас косо. Вам нужна власть над будущим — и я дам ее вам. Вы останетесь субъектом исторического процесса, раз это для вас так важно.
Саша взяла со стола чашку, повертела в руках, поставила на место. Передвинула пресс-папье, пепельницу, браунинг. Запустила пальцы в волосы, собрала их в узел, как делала много лет каждое утро — и тут же рассыпала. Закрепить прическу было нечем.
— Вам, полагаю, кажется, что, приняв мое предложение, вы предадите своих товарищей, оставшихся на фронте? — продолжал Щербатов. — Это не так. Напротив, вы сможете помочь им. Напишите Князеву, убедите его принять ультиматум. Он тяжело ранен, но мы оба знаем его упрямство. Только вы сможете его убедить. Как герой Великой войны он попадет под амнистию и скоро вернется к семье. Вы ведь знаете, как он тоскует по своим детям.