Комики
Шрифт:
— Это ты во сне о-го-го, а наяву ой-ой-ой, — уточнил Дас.
— А давайте придумаем сценку! — воскликнула Диана.
— Ну, скажем, сидит… — протянул Ваславский. — Кто?
— Ну, скажем, я сижу.
— Со мной? — спросила Диана. Дас скорчил рожицу:
— Банально. У нас все гэги и начинаются с Дианы.
— Ну, хорошо. Сидим мы с Дасом.
— С какой стати?
— Ну не знаю… А о чем будет номер? Все замолчали.
— Ну, скажите хоть что-нибудь, хоть самое нелепое! — Енот, — ответил Ваславский.
— Какой енот! — прошипела Диана. — Ты же просила «самое нелепое».
— Ну
— У меня голова болит, — пожаловался Ваславский.
— Нет у тебя головы! — взвился Дас.
— А ужин скоро? — спросил Ваславский. Диана застонала.
Гримерная на троих. Зеркала, костюмы, пудра. Уголок Дианы заставлен скляночками, завешан тряпочками, маточками. Диана прихорашивается.
Перед Дасом коллекция цилиндров, на вид одинаковых. Дас вертит, разглядывает и примеряет их по очереди.
Ваславский машинкой ровняет трехдневную щетину.
Вход в гримерку завешан бордовой портьерой.
Занавеска отодвигается, входит Носатый Монти.
Монти: Заказывали енота?
Жестом фокусника достает из-за спины енота. Енот шипит. Ваславский прячется за кресло.
Ваславский (из-за кресла): Ну и зверюга! Монти: Бояться нечего, он совсем ручной! Енот шипит.
Диана (прихорашивается): Какой лапочка!
Монти (Ваславскому): Как ваша голова?
Ваславский (высовывается из-за кресла): Какая голова?
Диана (прихорашивается): Твоя чертова гудящая голова, которой ты всех так достал.
Ваславский (ощупывает лоб): У меня ничего не болит!
Дас (меряет цилиндр): Если все здоровы и у нас есть животное, придумаем номер?
Занавес открывается. Диана за летним столиком пьет чай. Входит Ваславский, у него в руках большая шляпная коробка, Ваславский: Диана, ты хотела котеночка?
Диана: Ой, очень хотела!
Ваславский (протягивает коробку):Продавец сказал, что это самый модный котенок в этом сезоне.
Диана (раскрывает коробку): Ой, какая прелесть! А что это за порода?
Ваславский: Ничего в них не понимаю.
Диана: А что он ест?
Появляется Дас. У него в руках огромный букет и бутылка шампанского.
Дас: Какое чудовище!
Диана: Это же котенок!
Из
Диана: Мой котеночек хочет понюхать цветочки.
Отбирает букет у Даса, протягивает еноту. Енот ест цветы…
Дас: Вы посмотрите, какие зубы! Диана, вам угрожает опасность! Это страшный монстр, он вас укусит!
Ваславский: Дас Ньютон Ротшильд Аффенбаум Первый — благородный рыцарь, победитель котят!
Дас: Диана! Это не котенок! Это злобный енот! Посмотрите на полосатый лоб!
Диана (воркует): Полоски, это так мило!
Енот дожевывает цветы и шипит на Даса. Дас отпрыгивает в сторону.
Диана (воркует): Котеночек хочет пить. Ваславский: Айн момент! Отнимает у Даса шампанское, открывает, протягивает бутылку еноту. Енот пьет. Дас (ошеломленно): Ах.
Ваславский срывает с Даса цилиндр и лупит енота по голове.
Ваславский: Фас! (Возвращает цилиндр на голову ошеломленного Даса.)
Пьяный енот кидается на Даса. Дас убегает, енот, вихляя, за ним. Они бегают вокруг Дианы с Ваславским.
Диана (воркует): Они так мило играют!
Енот догоняет Даса и в прыжке вцепляется ему в горло. Оба падают.
Диана: Мне больше не нравится этот котенок (Уходит с Ваславским под ручку.)
Дас (хрипит): Помогите! Енот, не отпуская горло, шипит. Занавес.
Всю неделю троица видела общие сны. Там они блистали на сцене, задорные и молодые. Наяву же им становилось все хуже. Ваславский по утрам долго валялся в постели и ныл, что не хочет просыпаться, мерз и постоянно жаловался на мигрень.
Диана и Дас крутились вокруг страдальца, утешали его, как умели, хотя и сами чувствовали себя не лучшим образом. Днем они уснуть не могли, в тихий час отключались на несколько минут безо всяких сновидений. И тем сильнее ждали ночи, чтобы вернуться к настоящей жизни.
Доктор Вандерхауз был недоволен. Растущая слабость его любимых пациентов все больше, убеждала доктора в том, что «революционное» лечение, на которое возлагалось столько надежд, оказалось бесполезным, хуже того — вредным. Доктор; нервничал. Злился. Срывал отвратительное настроение на персонале, а поскольку Глупая Лиза всегда попадалась под руку, ей доставалось больше всех. Доктора раздражало многое, но сильнее всего бесконечные рассказы троицы oб «общих снах». Будучи убежденным материалистом, доктор отрицал все иррациональное и считал «общий сон» всего лишь навязчивой идеей.