Чтение онлайн

Она то вскакивала, словно собиралась бежать из этих стен, от этих людей, то со стоном падала на стул, вспоминая о том, что бежать ей некуда.

«Куда? И зачем? Останусь! Перенесу все, раз нужно перенести, добьюсь своего… Должна добиться! — убеждала себя Янка. — Должна!»

Ее обуяло отчаянное упрямство. Казалось, девушка собрала все силы для борьбы с невзгодами, неудачами и препятствиями, со всем миром, злым и враждебным, — и уже через минуту она видела себя на головокружительной высоте, там ее ждали слава и упоение успехом. Но

эти видения не сделали Янку счастливой, нет! Где-то совсем далеко маячила более недоступная вершина, куда тоже устремлялись люди.

«Хорошо же заплатила я за ангажемент!» — сказала она сама себе, появляясь за кулисами.

Совинская подбежала к Янке и долго смотрела ей в глаза, собираясь выведать обо всем, но Янка с нескрываемым презрением бросила ей:

— Благодарю за совет и за то, что оставили меня наедине с этой скотиной!..

— Я так торопилась… Да и не съел он вас. Это хороший человек…

— Вот и оставляйте свою дочку с этим хорошим человеком! — отрезала Янка.

— Моя дочь не артистка, — возразила старуха.

«Впредь мне наука», — сказала сама себе Янка, оставшись одна.

Встретив Цабинского, она подошла к нему и напрямик спросила:

— Я буду принята, пан директор?

— Вы уже в труппе. О жалованье условимся в ближайшие дни.

— Что мне придется играть на первый раз? Я бы хотела получить роль Клары в «Горнозаводчике». [8]

Цабинский метнул на нее быстрый взгляд и прикрыл рот ладонью, чтобы не прыснуть со смеху.

— Видите ли… Сейчас, вы должны ознакомиться со сценой, а пока будете выступать в хоре. Хальт мне говорил, вы играете на фортепьяно и знаете ноты. Завтра получите партии из оперетт, которые мы ставим, и выучите их.

Янка хотела еще о чем-то спросить, но директора и след простыл.

— Вот комедиантка! А может, не все дома! — пробормотал он и даже приостановился; потом усмехнулся, махнул рукой и направился в сад.

Янка сунулась было в артистическую уборную, но кто-то тут же вытолкал ее и захлопнул дверь перед самым носом, сердито крикнув:

— Наверх! Хористки там!

Янке захотелось ударить ногой в дверь, но она сдержалась и только плотнее сжала губы. По лестнице Янка поднялась наверх.

Уборная хористок помещалась в узкой, длинной комнате с низким потолком. Над грубыми деревянными столиками, расставленными вдоль трех стен, горели газовые рожки без абажуров. Сколоченные из неструганых, некрашеных досок стены были исписаны именами, датами, разрисованы карикатурами, — все это малевалось углем и губной помадой.

Одна из стен была завешана костюмами и платьями.

Десятка два полуодетых женщин сидело у зеркал

самой различной формы, перед каждой горела свеча.

Янка заметила недалеко от двери свободный столик, присела к нему и стала осматриваться.

— Прошу прощения, это мое место! — обратилась к ней полная брюнетка.

Янка встала, отошла в сторону.

— Вы к кому-нибудь? — спросила та же хористка, намазывая лицо вазелином.

— Нет. Меня приняли в театр, — ответила Янка.

— Да?! — раздалось над столами несколько голосов сразу, и несколько пар глаз уставилось на новенькую.

Янка назвала свою фамилию.

— Эй, красотки! Знакомьтесь, ее зовут Орловская! — крикнула брюнетка.

Те, что сидели поближе, протянули Янке руку и снова принялись гримироваться.

— Лёдка, одолжи пудры.

— Купи свою.

— Совинская! — крикнула одна из хористок через приоткрытые двери в уборную солисток.

— Встретила я этого пижона, знаете! Иду себе Новым Святом…

— Вот заливает! Будто кто из мужчин позарится на такую образину.

— Купила себе гарнитур… смотрите, — хвасталась миниатюрная, хорошенькая блондинка.

— Он подарил?

— Богом клянусь, нет! Купила на собственные сбережения.

— Ах, какие невинные глаза! Так и поверили… Не этот ли приятель откладывает тебе сбережения?

— Цвет лиловый! Блузка свободная, на кокетке из кремовых кружев, юбка гладкая, внизу рюшки… шляпка с фиалками, — рассказывала другая, натягивая через голову балетную пачку.

— Послушай-ка ты, лиловая… когда отдашь полтинник?.. Пора уже…

— Получу после спектакля и отдам… честное слово!

— Жди! Даст тебе Цабан, как раз…

— Так вот, представляете, просто в отчаяние пришла! Сначала он немного покашливал… Думала, ничего… А вчера заглянула в горлышко… белые пятна… Бросилась к врачу… Посмотрел и говорит: «Дифтерит!» Просидела у постели всю ночь, каждый час смазывала горло… Даже говорить не мог, только пальчиком показывает, что в горлышке больно, а по щечкам слезы катятся, чуть с ума не сошла от жалости! Оставила с ним дворничиху и пошла раздобыть денег, хоть немного… Заложила салоп, а все мало и мало! — рассказывала вполголоса соседке одна из хористок, миловидная, но уже измученная нуждой и страданием женщина; она завивалась, красила посиневшие губы, стараясь придать веселое выражение глазам, истомленным бессонницей и слезами.

— Хеля! Сегодня твоя мать спрашивала про тебя…

— Спутала с кем-то… У меня давно нет матери.

— Не болтай! Майковская-то хорошо вас знает и видела вас вместе на Маршалковской.

— Майковская пусть очки себе купит, если слепая… Я шла с дворничихой.

Все засмеялись. А та, что так настойчиво отказывалась от матери, погасила свою свечу и, рассерженная, вышла.

— Стыдится матери! По правде говоря, и мать хороша!

— Простая баба. Раз компрометирует, могла бы при людях не лезть со своими нежностями!