Чтение онлайн

— Вы очень проницательны, — похвалил я его.

— Вообще-то, — сказал таксист, — я уже могу представить себе это место.

— Да, — кивнул я, — и я тоже могу.

Было очевидно, что в этом доме давно уже никто не живет, потому что трава перед ним напоминала не столько газон, сколько нескошенный луг, а оконные переплеты облупились и почернели, сквозь грязные стекла смутно виднелись рваные, серые от пыли тюлевые занавески. Не приходилось сомневаться, что мои родители — мои во-сне-родители,чьих

имен я не помнил и чьих лиц не мог себе представить, — либо уже умерли, либо давно отсюда съехали. Было вдвойне ясно, что это дом, увиденный мною во сне. Его обветшалость была отнюдь не вспомненной обветшалостью, но своеобразным представлением слишком уж смутно вспоминаемого прошлого. Этот дом был метафорой, и я мог бродить по нему, сметая метафорическую паутину.

И все это в целом разочаровывало: было вполне очевидно, что такое вот смутное воспоминание о прошлом — это лучшее, на что я способен. Высокая трава и почерневшие рамы.

Обрывок веревки, свисающей с дерева, на том месте, где были когда-то качели, а деревянное сиденье давно уже, конечно, сгнило. Бетонная дорожка замшела и растрескалась, сквозь ее трещины пробивается буйное племя одуванчиков.

Да какая, собственно, разница. Главное, что это дом, где я вырос, тот самый дом, который я искал. Мало-помалу мне вспоминались мелкие его подробности. Я знал, что, когда я толкну эту дверь, она тихонечко, басистым голосом заскрипит и скрипеть будут скорее доски двери, чем петли, знал, что, когда я буду пересекать прихожую, у меня под ногами будут нестройно пощелкивать расшатавшиеся кафельные плитки.

— Не забывайте, что я вам сказал, — крикнул через окошко машины таксист.

— Что не забывать? — удивился я.

— Насчет того, чтобы не спешить.

— О'кей, — сказал я.

За моей спиной заурчал дизельный двигатель такси, этот звук начал удаляться и быстро исчез.

Дверь действительно заскрипела, плитки зацокали, за спиной вторично зазвучал знакомый скрип двери, на этот раз — закрывающейся, и меня окружила дальнейшая знакомость прохладного, чуть затхлого воздуха.

Было и кое-что еще, не сразу заметное. Легкая сила, тянувшая меня от пола вверх, делавшая меня чуть легче. Это было похоже на то, как когда опустишь на пол тяжелую ношу и твои плечи словно потянутся к потолку.

И это изменение было чисто внутренним. Всею тканью своего существа я ощущал, что занимаю по отношению к этому дому меньше места, чем следовало бы. Я поднял руку и взглянул на нее, ожидая увидеть пальцы полупрозрачными, словно плоть моя и кости превратились в дымчатое стекло. Вместо этого я просто увидел свою руку. Однако ощущение осталось. Был я таковым или не был, но я чувствовалсебя прозрачным.

Здесь самое вроде бы время отметить, что мне потребовалось несколько секунд, чтобы разобраться в этих ощущениях, однако жизнь во сне не структурирована по секундам и минутам. Так что могу лишь сказать, что прошло несколько моментов, прошло нечто,пока я осознал, что этот эксперимент, это возвращение в дом, где я вырос, почти непременно сработает. В этом доме я проснусь.

Фактически, я ужепросыпался.

От этой догадки у меня перехватило в горле. Я неким образом знал, был уверен, что процесс пробуждения окажется таким же — если

не более — хрупким, как и процесс засыпания. Это было нечто, что я мог испортить. Любой резкий звук, что-либо неожиданное или дисгармоничное, и удачный случай будет упущен.

А потому, следуя совету таксиста, я не стал спешить и осмотрелся по сторонам. В этот момент, стоя посреди прихожей, я имел возможность выбора. Я мог подняться по лестнице на, второй этаж либо продолжить свой путь по цокающим плиткам в направлении кухни и гостиной.

В гостиной я найду проигрыватель. Я вспомнил, какое впечатление произвел на меня голос Литтл Ричарда, прежде чем песня стала дробиться и замыкаться в петлю. И теперь мне стало казаться, что, если я прослушаю «Мисс Молли» здесь, эффект будет еще сильнее.

Но в то же самое время мне казалось, что лестница обрела некий психологический заряд, что она властно, почти физически тянет меня к себе. Как будто я наново переживаю какой-то момент из своих воспоминаний и должен идти по дому вполне конкретным путем. Как будто чем точнее я буду придерживаться этого пути, тем полнее будут мои воспоминания, а чем полнее будут мои воспоминания, тем вернее я проснусь.

Не приходилось сомневаться, что источник этого притяжения находился во мне самом, что меня инстинктивно тянуло к лестнице. Поэтому я уступил невидимой силе и начал подниматься по ступенькам, с трудом сдерживая желание взлететь по ним одним махом. Легкость во всем теле и ощущение собственной прозрачности никуда не пропали, более того, с каждой ступенькой они становились все сильнее и сильнее. Это укрепляло меня в уверенности, что выбор сделан правильно, что я на верном пути, — если, конечно же, таковой действительно есть.

На верхней площадке я остановился в ожидании, куда же меня потянет дальше. Я мог пройти прямо вперед, в ванную. Или по коридору налево, в родительскую спальню, выходившую окнами на улицу. Или направо, в свою собственную спальню.

Ожидая, куда меня потянет, я вдруг заметил, что внешняя обветшалость нашего семейного гнезда не простиралась внутрь его. Хотя в доме не было никаких признаков жизни, выглядел он вполне прилично. Коврик на лестничной площадке почти не вытерся, обои не выгорели и не свисали клочьями со стен.

На лестничной площадке было довольно темно, особенно по сравнению с погожим днем, сиявшим снаружи. Конечно же, под дверями были щели, и сквозь них, а также снизу, из прихожей, на площадку просачивались тусклые струйки света, однако их не хватало, чтобы толком что-нибудь рассмотреть. Мои глаза не совсем еще привыкли — да и как-то не спешили привыкать — к полумраку, сменившему яркий свет.

Я ждал и ждал и в конце концов пришел к выводу, что меня не тянет ни в каком направлении просто потому, что я и так нахожусь в том самом месте, с которого должно начаться воспоминание.

— Привет, Карл.

Распахнулась дверь родительской спальни, выплеснув на лестничную площадку потоки яркого света, который ослепил мои полупривыкшие глаза ничуть не хуже, чем прежний мрак.

— Ну, как дела?

Половину дверного проема занимал тот самый высокий силуэт, который на мгновение припомнился мне в пластиночной лавке. Это был мой отец. Освещенный со спины, он нагнулся и взглянул на меня, а я тем временем моргал и щурился от слепящего света.