Коляска

один

Уилли ехал впереди, рядом с агентом по недвижимости. Марианна сидела сзади, отвернувшись к окну. Агентша время от времени поглядывала на нее в зеркало заднего вида, наверное, гадая о рассеянном взгляде Марианны и ее мечтательной, отстраненной манере, но говорила Салли Тимперли исключительно с Уилли.

Он изо всех сил старался поддерживать этот разговор, испытывая обиду на Марианну за то, что она заставляет его делать всю работу, и обиду на себя за эту обиду. «Вы из какой части Нью-Йорка? У нас квартира

в Бруклине. Чем вы там занимаетесь? Я работаю в компании по цифровому маркетингу. В случае переезда в штат Мэн, вам придется бросить работу? Нет, я работаю из дома с начала ковида, и руководству абсолютно все равно, где находится этот дом — в Нью-Йорке, штате Мэн или на Внешних Гебридах. А как выглядит ваша бруклинская квартира? Ну, это 78 квадратных метров, они обошлись нам дороже, чем этот фермерский дом, который вы нам собираетесь показать, и моя жена потеряла ребенка в ванной. Я сам вытирал кровь, извел целую упаковку салфеток «Лайсол», и теперь кажется, будто мы живем в морге. Спасибочки, что спросили »

Но Марианна удивила его, прервав.

— Я выросла в этих краях. В Брансуике, — сказала Марианна. — Жила в двадцати милях отсюда, и никогда не слышала про Хобомек. Ни разу за всю жизнь. Разве не забавно?

— Это в самой глуши, да, — сказала Салли, снова бросив взгляд на Марианну в зеркало.

— И я никогда не встречала никого отсюда, — продолжила Марианна, как будто Салли не говорила. — Я не знала никого, кто бы знал кого-то из Хобомека. Как будто его не существовало до прошлой недели, пока Уилли не увидел фермерский дом на Zillow.

— В Хобомеке почти одни фермы. Но Уискассет рядом, а Уискассет — просто прелесть. Отличные морепродукты, много магазинов, — сказала ей Салли.

— Может, Хобомек открывается тебе только тогда, когда он тебе нужен, — сказала Марианна.

После этого они ехали молча. Деревья вдоль дороги сильно пострадали от непарного шелкопряда, и ветви были окутаны липкими белыми полотнищами паутины. На каждом дубе тысяча толстых гусениц извивалась внутри этих молочно-белых саванов, слепо пожирая свои умирающие убежища. Уилли попытался представить, каково это — быть закутанным в эти цепкие погребальные пелены, неспособным пошевелиться или закричать, пока по тебе ползает орда гусениц. Последний год сделал его мрачным.

Марианна снова оживилась десять минут спустя, увидев пару, идущую под руку вдоль обочины. Они выглядели так, словно сошли со съемочной площадки мини-сериала по Джейн Остин. Женщина носила белую шляпку-чепец XIX века, которая заключала ее лицо в льняной конус, полностью скрывая черты. Ее сгорбленный и иссохший муж плавал в своей одежде: жестком коричневом сюртуке и черных брюках с трубчатыми штанинами. Старомодный шейный платок пенился у его горла. Его глаза были яркими и испуганными, словно он никогда раньше не видел автомобиля и трепетал перед этим ужасным хромированным видением из будущего. Они проехали мимо, взметнув юбку пыли, и старик прихлопнул рукой по голове, чтобы его соломенный канотье не улетел.

— О, здесь есть амиши? — спросила Марианна. — Может, поэтому я никогда не встречала никого из Хобомека. От Брансуика далеко ехать на лошади с повозкой.

— М-м? Нет, не амиши, — сказала Салли рассеянно, вглядываясь вперед в поисках следующего поворота. — Это Сажатели Греха. Их еще осталось несколько. Они похожи на амишей — или шейкеров — но в то же время и нет. Одно из тех маленьких религиозных движений, которые были куда популярнее, когда люди сами сбивали масло.

— Они до сих пор сами сбивают масло? — спросила Марианна.

— Да. Вы можете купить брикеты

в деревенском магазине Хобомека, который, кстати, является местом для шопинга для местных жителей. Прелестный маленький магазинчик. Можете представить, доить коров в девяносто лет? Вот и все, что от них осталось, полдюжины девяностолетних стариков, которые считают молнии аморальными. Это их последнее поколение. Скоро они вымрут.

— Почему их называют Сажателями Греха? — спросила Марианна. — Это не может быть их настоящим именем.

— Нет, так их здесь называют. «Завет Скорбного Листа» — вот их настоящее имя. Они молятся в рощах, а не в церквях. Они сажали деревья, когда впервые прибыли, и их вешали на них гроздьями — сначала пекоты, потом методисты, потом католики. Все по очереди.

— Они использовали грех в качестве какого-то органического удобрения? — спросил Уилли.

Он пошутил, но Салли Тимперли сказала: «Похоже, что так», — повернула руль, и они начали подпрыгивать на длинной, ухабистой грунтовой дороге. — Мы на месте.

Фермерский дом был просторным, двухэтажным строением, словно сошедшим с картины Уайета. Он стоял на самом верху холма, окруженный десятью акрами открытого луга, а лес подступал к нему с трех сторон. Белые сосны высотой с корабельные мачты пронзали невероятно синее небо.

Как только они переступили порог, Салли устроилась рядом с Марианной, и две женщины шли почти плечом к плечу, а Уилли плелся сзади. Ему было любопытно посмотреть, как они поладят. В какой-то момент во время поездки Салли правильно заключила, что продавать дом нужно не ему. Угождать и завоевывать нужно было Марианне.

И пока они осматривали первый этаж, что-то в Марианне, казалось, пробудилось. Это радовало его сердце — это было похоже на то, как она потягивается и зевает, просыпаясь от мирного послеобеденного сна. По профессии она графический дизайнер и понимала в цвете. Она могла бросить на стену светлый цитрусовый оттенок и превратить унылое пространство в нечто с побережья Амальфи. Она могла спасти восьмидесятилетний ящик для упаковки из секонда и переделать его в журнальный столик прямо из каталога Restoration Hardware. А у фермерского дома в Хобомеке уже было так много из того, что ей нравилось: обшивка из сарайных досок, много естественного света, окна размером с двери.

Кухня, на первый взгляд, разочаровала после гостиной с высокими потолками и столовой, отделанной панелями из ореха. Обои были цвета горохового супа, цвета болезни. Пол был отвратительный черно-белый линолеум, отклеивающийся в одном углу. Марианна оттянула его, обнаружив под ним вишневую древесину.

— Зачем кому-то понадобилось закрывать этот чудесный пол? — воскликнула Салли.

— У них была собака, — сказала Марианна, кивнув в сторону задней двери. Внизу была большая створка, достаточно большая, чтобы через нее мог проползти ребенок. — Но у нас нет. Этот линолеум можно снять прямо сейчас. Эта древесина просто светится.

Салли выставила бедро, поднесла большой палец к подбородку, словно женщина, рассматривающая картину в галерее. — Снять и эти обои?

Марианна кивнула. — Нанести свежий слой краски. Кремовый, может быть — что-то, что использует все это солнце. Хотя мне нравится эта большая черная плита. Посмотрите на эти ножки в виде львиных лап. Вы не поверите, сколько за эту плиту можно выручить в Парк-Слоуп.

После этого женщины разговаривали с непринужденным комфортом... вплоть до того, как поднялись на второй этаж. Главная спальня была прямо напротив, лицом к верху лестницы. Узкий коридор, выходящий на лестничный пролет, вел к двум дополнительным спальням.