Коловорот
Шрифт:
Братья! Беспрекословно исполняли вы приказы мои. Не одна сотня степняков полегла от наших рук. Завтра, братья, я поведу вас на смерть, но давать и отнимать жизнь может только Бог. И поэтому, если кто-то из вас не готов принять смерть, пусть уходит сейчас. Я не осужу вас, ибо не вправе. И да никто не осудит!
Те, кто останется, знайте: завтра будет бой, бой смертный. Я не отступлюсь, пока не достану Батыя либо сам не лягу костьми. Монгольское войско столь велико, что даже если удастся лишить жизни их хана, то уйти живыми нам самим нет никакой надежды. Поэтому тем, кто останется со мною, я кланяюсь земно, — Евпатий поклонился (великий боярин простым мужикам!), —
Вся рать единой волною поснимала шапки и опустилась на колени на снег. Губы сами шептали слова молитвы, известные с младенчества и произносимые всю жизнь каждодневно, но сейчас в эти знакомые слова были вложены иные суть и смысл. Каждый по-своему готовил себя к предстоящему, и к предстоящему готов был каждый. Со святыми молитвенными словами дух поднимался над плотью, и каждый готов был свершить невозможное. Кто был слабым — сильным стал, а кто сильным был — стал еще сильней. Таков уж русский человек, стоящий на границе между жизнью и смертью.
После к Евпатию подошли несколько человек, понурив головы, попросили прощения у него и у всей братии и, не оглядываясь, ушли в лес. Не осудим же и мы ушедших. Никто не может знать, как поступил бы сам в подобном случае. Каждый имеет святое право выбора, у каждого свой путь.
На просторах лесной Руси было неимоверное множество волков. Монголы привыкли, что каждую ночь вокруг их стана собирались стаи оголодавших волков, которых голод толкал на самые дерзкие и наглые вылазки. Волки нападали на табуны, стремясь отбить и угнать в поле отдельных лошадей. Бывали и нападения на людей. А иногда матерый волк-одиночка залетал стрелой прямо в монгольский стан и, бешено мчась между юрт, хватал первое, что подвернется съестного — кусок мяса, овцу, собаку, — и уносился прочь с добычей.
В эту ночь волки совсем распоясались и обнаглели. Невидимые во тьме, они подбирались вплотную к стану. Волки перекликались в темноте, собираясь в огромные, судя по количеству голосов, стаи. А может, это вовсе и не волки? Может, это оборотни, неуспокоившиеся души непогребенных урусутов, движимые ненавистью к своим убийцам, собираются в эту ночь, чтобы подобраться к спящим воинам и выпить их кровь? Ведь урусуты-оборотни погубили уже не одну сотню славных степных воинов в этих безбрежных лесах. Конные сотни уходили по лесным дорогам и тропинкам, ведущим неизвестно куда, надеясь найти лесные деревушки урусутов, и как уходили, так и пропадали без следа. Словно сам злой урусутский лес поглощал, как ненасытимое чудище, непрошеных степных гостей.
Но ночь отступает. Еле заметно осветлел восточный край неба. Десяток дозорных монголов залег вместе с лошадьми среди кустов. Нукеры грелись, прижимаясь к теплым бокам лошадей, и радовались, что скоро их дозор закончится, их место займет другой десяток, и они смогут отдохнуть в своих юртах у очага.
Волки совсем обнаглели. Видимо, чуя лошадей, они подобрались к самым кустам и, может быть, невидимые затаились в каком-нибудь десятке шагов, готовясь к броску. Арбан-ноян (десятник) своим чутким слухом уловил легкое поскрипывание снега под их лапами, и в тот же миг лошади, взоржав, вскочили с земли на ноги и, топчась, принялись кружить на месте, удерживаемые повисшими на уздечках хозяевами. Волки окружили их! Теперь придется покидать пригретое место, ибо лошади своим ржанием обнаружили себя, но сначала нужно отогнать волков. Привязав лошадей к кустам и оставив двоих самых молодых нукеров с лошадьми, восемь монголов, держась
Вдруг откуда-то снизу, словно выросли из снега, со всех сторон появились фигуры, но совсем не волков! «Оборотни», — мелькнуло в голове арбан-нояна, по спине пробежала мелкая дрожь. В мгновение ока все монголы были сбиты с ног и зарезаны или задушены. Молодые нукеры, оставшиеся с лошадьми, услышав сначала удивленные возгласы, а затем возню и предсмертные хрипы, вскочили на коней и рванулись в сторону стана. Хотя было темно, но их силуэты все же были видны на фоне светлеющего неба. Сдвоенный короткий свист двух стрел, пущенных почти одновременно, был последним звуком, слышанным ими в жизни.
Триста охотников, в накинутых поверх одежды волчьих шкурах, почти всю ночь небольшими группами по десять — двадцать человек подползали к монгольскому стану, перекликаясь волчьими голосами. Потихоньку они обнаружили все монгольские дозоры на своем пути и сумели перебить их без шума. Когда небо с востока осветлело, охотники, собравшись вместе, лежали у крайних монгольских юрт. Условный продолжительный волчий вой дал понять Евпатию Коловрату, что путь свободен, и Коловрат двинул вперед свою пешую рать. Полтысячи всадников — его конная дружина — остановились пока на опушке леса, ожидая своего часа. Всего под начало Евпатия было около тысячи семисот человек — 1200 пешцев и около 500 всадников. Тысяча семьсот русичей шли на смерть, вместо того, чтобы отсидеться в лесной глуши, ради того, чтобы смертью своей сказать: жива Русская земля!
Подождав подхода основных сил, охотники первыми ринулись на вражий стан. Молча и быстро, как те волки, бежали они между юрт, закалывая дремавших у костров монголов, врывались в юрты, мгновенно уничтожая все живое, и бежали дальше. Монголы только начинали просыпаться от шума и понимать, в чем дело, когда вся пешая русская рать уже целиком втянулась в расположение степняков. Спавшие с оружием монголы, просыпаясь, сразу вступали в бой, но им казалось, что весь стан объят сражением, что русы напали отовсюду, и, привыкшие действовать сплоченно в конном строю, повинуясь единому слову начальника, они терялись в этой неразберихе, оставшись без руководства один на один с врагом, и потому десятками гибли под ударами русских рогатин и топоров.
Русские не рассеивались по стану, увлекшись истреблением растерявшихся врагов, они слитно двигались в одном направлении — к центру монгольского стойбища, где стоял шатер Бату-хана. Попадавшиеся на пути повозки они растаскивали в стороны (поэтому Коловрат и двинул сначала пешую рать). Опомнившись, монголы стали оказывать ожесточенное сопротивление, продвижение русских замедлилось, и тогда они подали Евпатию очередной условный сигнал — подожгли сразу несколько юрт. Коловрат сразу двинул от опушки леса свою конную дружину:
— Мститесь, русичи! Вперед!
Разогнавшись по протоптанному пешцами пути в поле, всадники стрелой влетели в монгольский стан. Пешая рать расступилась по сторонам, как было условлено ранее, пропуская вперед конный клин. Ратники ликующими криками приветствовали мчащегося впереди Евпатия Коловрата. Новый стремительный натиск конных русов ошеломил монголов, и уцелевшие в рубке побежали в разные стороны. Русские в своем стремительном натиске неумолимо двигались вперед, узким клином рассекая монгольский стан, словно нож, разрезающий пирог.