Шрифт:
Он сидел за письменным столом вполоборота к двери: широкий тяжёлый торс, большая голова с залысиной, крупный значительный профиль. Он повернулся, вежливо и тихо сказал:
— Здравствуйте. Входите, пожалуйста. Садитесь. — Он указал на диван. — Слушаю вас.
— Никак не думала, что к вам, вот так просто, можно прийти без всяких звонков, писем, резолюции. Это удивительно и прекрасно!
— Слушаю вас, — сказал он. — А как же может быть иначе?..
Она рассказала о болезни сестры, о сроке, отпущенном ей на Каширке, о теперешнем
— Всё, как по учебнику, всё, как по учебнику, — сказал он. — Отказываются вторично оперировать?! Обычное дело.
Зазвонил телефон.
— Да. Да. — Он неохотно поднялся и объясняюще развёл руками. — Извините, оставляю вас на несколько минут.
О нём, о его методе, она знала по нашумевшей статье и по толкам, ходившим в медицинском мире, с которым волею судьбы столкнулась в последнее время.
У неё всегда было предубеждение к «светилам». За это время оно только укрепилось. «Рассуждать, раздумывать? Сейчас?..»
Говорили разное: и то, что он смел, решителен, талантлив. Одни считали его авантюристом, другие — крупным учёным. Слышала она и о том, что он нравится женщинам, избалован, красив.
И сегодня, в который раз, взвешивая всю эту смешанную информацию, она готовилась к встрече, предусмотрев всё, вплоть до мелочей туалета.
В ожидании она оглядывала кабинет: книжные полки со множеством каких-то безделушек, очевидно сувениров, на стенах — окантованные фотографии и дипломы иностранных обществ. На письменном столе — педантический порядок, маленький бюст Гиппократа и три аккуратно поставленных в ряд, коллекционных автомобильчика — синий, жёлтый, красный.
Она улыбнулась, от какой-то странной знакомости этого стола. И почему-то, ни к селу ни к городу, вспомнила, как её муж в первый раз признался ей в любви. Они сидели на людях, в гостях, он оторвал бумажку от папиросы, нацарапал на ней несколько слов и передал ей. Всё это происходило между общим разговором, заметно только для неё. Она прочла и дописала — «да». А он, её будущий муж, поджёг листок и слизнул пепел с ладони.
— Так значит, отказываются оперировать?.. — сказал он, усаживаясь в кресло. — Обычное дело. Всё, как по учебнику. Но надо посмотреть.
Он согласился посмотреть сестру.
Ничего ещё не было решено, ничего не обещано, но она уходила из клиники уверенная в том, что он поможет и что-то сделает.
В воскресенье она приехала в условленное время, но был обход, и ей пришлось ждать.
Пять месяцев, подаренных сестре тогда, казались благом. Она увезла сестру в Тарусу. Это было их первое лето вместе. Как же так случилось, что ни разу, никогда до этого, не пришло ей в голову провести отпуск с сестрой?..
Лето выдалось чудесное: синь, мягкие излучины Оки, жёлтые плёсы. Запах яблок повсюду.
С утра сестра усаживалась в саду редактировать диссертации своих аспирантов.
— Что ты возмущаешься? Я совсем здорова! Это ты больна! Не спишь по ночам.
Ночи проходили в раздумьях.
Опять вставало солнце, и новый день приносил свои заботы и радости.
Постоянная ложь, которой она окружила сестру, заражала. Днём она и сама, вопреки всему, начинала верить, что диагноз ошибочен и сестра будет жить.
Они гуляли по лесу, бродили вдоль берега, взбирались на кручу и там, с высоты холма, любовались Окой. Пряди у берёз золотели, красным вспыхивали осины, клонили ветви алые гроздья рябин — щедрость красок, жар обречённости. Бабье лето запутывало паутинами. Развевались по воздуху тонкие нити.
Прошло полгода. Прошёл подаренный срок. Навсегда уходило детство, живая память о матери, связь с прошлым. Уходила правда, та единственная правда, которую скажут тебе, потому что искренне любят. Навсегда уходила защищённость этой любовью перед неудачами, одиночеством, перед всем миром.
От врачей всех рангов единый приговор:
— Вторично оперировать? Зачем? Дайте ей спокойно умереть.
«Уподобиться Харону и спокойно перевезти ладью через Стикс? Нет! Только действовать!»
Но вокруг ватная стена участия и безнадёжности. Кому нужно чужое горе?
Сестра точно растаивала.
«Надо пробовать. Рисковать. Чем я рискую? Ведь всё равно обречена».
Она увидела его и не сразу узнала в халате и зелёной шапочке. Он шёл по коридору сутулясь, и грузный, и лёгкий. Поклонился, улыбнулся устало, открыл дверь, пропуская её вперёд:
— Простите, заставил вас ждать. Садитесь. — Он вопросительно взглянул на неё.
— Вы обещали посмотреть сегодня мою сестру. Она лежит сейчас…
— Да, да, — перебил он. — Всё помню. Транспорт есть?
Он сбросил с себя шапочку и халат, швырнул их на кресло и здесь же, при ней, надел пиджак.
В такси они сели рядом. Заказанная ею машина была заезженной и грязной. Она извинилась.
— Какая ерунда! Что вас волнует. — Его рот скривился в гримасу.
— Значит, в воскресенье вы на работе?
— Обязательно.
— Как вы, наверное, устали от больных.
— Как вам сказать? От этого никуда не уйдёшь.
Он не сказал, что любит своих больных. Видит их такими неподдельно-естественными, такими похожими в едином страхе за жизнь. Любит их, и только эта любовь делает его сильным даже тогда, когда он недостаточно твёрд.