Чтение онлайн

И все время ей казалось, что она забыла что-то очень-очень важное. Важнее этого, забытого, не было и не могло быть ничего, но что это — Наташа не помнила. Снова и снова перебирая каждый момент того странного вечера, упиваясь тоской при воспоминании о руках, улыбке и глазах Вадима, она пыталась вспомнить — и не могла. То же самое было и на следующий день, когда пришлось сделать уборку и постирать, но большая часть дня все равно осталась свободной. От Марьи Антоновны, заглянувшей с тарелкой горячих пирожков, Наташа чуть ли не шарахнулась: почему-то видеть всегда приветливую соседку было неприятно и тоскливо. Она тоже это заметила,

озабоченно поинтересовавшись, не заболела ли Наташенька. Наташа вяло и виновато подтвердила, что — да, заболела, а потом, когда дверь за Марьей Антоновной закрылась, подумала, что не такая уж это и ложь. Голова действительно болит, тело ломит и на душе такие кошки скребут… Похоже, вино Анжелики не помогло — и простуда все-таки не минует.

Вечер последнего выходного она проторчала у телевизора, беспрестанно делая горячий чай и заедая его пирожками с повидлом: аппетит почему-то никуда не делся, или это организм запасался на время болезни? Ночью снились кошмары: вязкие беспорядочные сны с меняющимися картинами, незнакомыми людьми и постоянным ощущением чужого взгляда. Ничего страшного в этом не было, но ни на секунду бесконечной ночи, даже сквозь сон, Наташу не отпускала дикая тоска, от которой хотелось плакать, просыпаясь и снова засыпая, комкая подушку и влажную от пота простыню.

Утром она встала разбитая настолько, что мелькнула мысль позвонить шефу и сходить в поликлинику за больничным — наверняка ведь температура. Да и градусник надо бы купить. И лекарства, наверное… Но курточка, долг, премия. Премию после больничного можно не ждать. И Наташа вытащила себя из постели, беспрестанно зевая как-то накрасилась, натянула высохшую «итальянку» и запрыгнула в маршрутку.

Водитель принял желтую монетку — Наташа всегда готовила деньги заранее и под расчет — прикрыл дверь, и, перед тем, как тронуться, включил радио. Треск, хрип, потом уверенно и чисто пробившаяся волна… Наташа сидела, глядя в окно на знакомые улицы и все сильнее сжимая сумочку: изнутри поднималась ледяная дрожь.

— А ну-ка сделайте мне фото, месье Жан! — пропел хриплый шансонный голос на разухабистый мотивчик. — Ведь я сегодня вист — и два туза в кармане…

Наташа стиснула сумку, подавляя тошноту и гадкий в своей непонятности страх.

— Я мимо них растаю, как в тумане. А ну-ка сделайте мне фото, месье Жан…

Пробормотав что-то, она рванула ручку двери и выскочила, стоило маршрутке притормозить на светофоре у обочины. Захлопнула дверь, не обращая внимания на крик водителя, с бешено бьющимся сердцем перебежала на тротуар.

— А ну-ка сделайте мне фото, месье Жан, — звучало в ушах.

Наташу передернуло. Радуясь, что до работы осталось совсем немного, — ну и что, что в другой маршрутке эту песню уже не услышишь — она рванула по прямой: дворами, проходной территорией городской больницы, углом парка — на другую сторону реки, где в многоэтажке снимала несколько офисов ее фирма. Почти не опоздав — пятнадцать минут не в счет, а шефа еще нет — влетела в офис, где все было так привычно и размеренно-спокойно, что Наташа чуть не расплакалась от облегчения.

— За тобой что, гнались? — поинтересовалась менеджер Нина, наводя у окна окончательный блеск на и без того безупречный маникюр. — Хорошо погуляла, подруга, выглядишь — краше в гроб кладут.

— И тебе здравствуй, — буркнула Наташа, падая в любимое офис-кресло и щелкая кнопкой кофеварки. —

Дракон не звонил, во сколько приедет?

— Дракон шведов сегодня в ресторан ведет, — отозвалась Нина, поднимая палец и взирая на результат с видом ювелира, критически оценивающего чужой шедевр. — Так что ни его, ни Костика не будет. Отдыхаем в компании Витюши.

— Хорошо, — выдохнула Наташа, действительно забывшая про бизнес-ланч со шведами, на котором ее услуги не потребуются. — Что, так паршиво выгляжу?

— Обнять и плакать. Классный куртец, где брала?

Зашипела кофеварка, в офисе запахло кофе и конфетами, которые запасливая Нинка вытащила из стола, заглянул на минутку и уволок свою чашку с кофе сисадмин Витюша, провожаемый томным — исключительно ради тренировки — взглядом Нины. Жизнь налаживалась. Только вот тоска никак не отпускала.

— О, а тебе конверт, — сообщила Нина, внаглую разбирающая почту с чашкой кофе в руке, что правилами безусловно запрещалось. — Наталье Ждановой, отправитель… Черт, штамп смазался. Колись, Натусик, кто таинственный отправитель? Граф Монте-Кристо? Или хотя бы французский миллионер? Если американский — посылай на фиг, они все жлобы, а вот француза стоит брать.

Она даже кофе отставила, заглядывая через плечо Наташе, онемевшими пальцами распечатывающей конверт формата А. И восхищенно ахнула, увидев то, от чего Наташа отдернула пальцы, уронив лист на стол, поверх остальной почты. Большая матовая фотография. Черно-белая, хотя нет, не совсем, это просто эффект какой-то… Потому что в центре — цветное пятно. Взметнулись полупрозрачные серебристые языки пламени за спинами стоящих в два ряда людей. Людей?

Взгляд Наташи беспомощно метался по фотографии, избегая центра. Люди со снимка улыбались ей. Вот две сестрички-хиппи: бледные мордашки, длинные балахоны, по плечам струятся волосы. На руке одной, обнимающей вторую, между длинных пальцев перепонки. Вот французы, как обозвала их Наташа: лицо блондина нечеловечески прекрасно ледяной отталкивающей красотой, тьма смотрит из провалов глаз без белков и зрачков, а лицо его спутника расплылось, но сквозь него явно проступает собачья морда. Или волчья…

Красивые, уродливые, искаженно странные, с неправильными овалами безжизненно бледных лиц — смотрели на Наташу ее недавние знакомые. Острые уши, клыки на девичьих личиках, черные крылья за спиной… И обычные вроде бы лица, при взгляде на которые Наташе захотелось прикрыть глаза руками — не то что зажмуриться. Улыбалась девочка с куклой — разложившимся, оголившимся кое-где до костей личиком трупа. Улыбалась рыжеволосая — совсем человек, только рот куда шире нормального и зубы острые…

Онемев, Наташа заставила себя глянуть на середину снимка. Анжелика и Вадим почти не изменились. Такие же красивые, эффектные, обаятельные. Только по Анжелике было видно, что ей далеко за сорок — ухоженные, счастливые, холеные — но сорок лет. А Вадим — Вадим улыбался мертвой, ничего не выражающей кукольной улыбкой — и было совершенно непонятно, как мог этот манекен быть тем Вадимом! А между ними стояла она: смущенная, глупо улыбающаяся и на двадцатую часть не такая прекрасная, как та же Анжелика — но цветная. Лицо Наташи на фотографии играло теплыми красками, волосы, связанные в хвост, были темно-русыми, а не белыми, серыми или черными, а глаза — серыми, но нормальными, человеческими глазами. Потому что она одна из стоящих там была…