Колдунья
Шрифт:
— Пойдем отсюда, — сухо сказала Ольга, носком сапожка отбросив ненужное теперь решето. — Нечего нам тут больше делать.
Татьяна охотно согласилась — и всю дорогу до поляны, где оставили лошадей, тараторила без умолку, выдвигая разнообразные предположения касательно усмотренного в решете суженого (по какому ведомству он может служить, где суждено встретиться, и такой ли он в жизни, каким привиделся). Это ее так увлекло, что она совсем не замечала Ольгиного молчания.
Лошади оказались на месте, с ними ничего не произошло, и выглядели они так же спокойно. Теперь, когда главное было позади, страхи куда-то пропали вовсе, и девушки, севши в седла, двинулись по тропинке спокойной
Менее чем через полчаса показалось Вязино — точнее, далеко видимые отблески многочисленных огней. Усадьба была освещена со всем размахом, достойным русского князя и высокого иноземного гостя: большой дом, театр, флигеля и службы, прочие строения, разбросанные вольно, на значительной площади, все, одним словом, сияло огнями, отражавшимися в темном зеркале пруда, причудливо освещавшими беломраморные статуи в аллеях и затейливо подстриженные кусты.
— Красота, — сказала Татьяна, когда они остановили коней на пригорке, откуда обширная княжеская резиденция представала во всей красе. — Даже жалко будет уезжать отсюда, когда… Но не век же тут вековать, в глуши?
Ольга промолчала — ее собственное будущее представлялось гораздо более туманным. Девушки, оставшись незамеченными, поставили коней в конюшню (быть может, дав пищу слухам, что ночью на них снова катался домовой), боковыми дорожками обошли театр. Увидели мимоходом в высоких стрельчатых окнах, как на сцене под изящный аккомпанемент домашнего оркестра слаженно и самозабвенно танцуют домашние же грации, подготовленные не хуже парижских танцовщиц трудами парижского же балетмейстера, завлеченного князем в эту глушь столь высоким жалованьем, что позавидовал бы и министр.
Прекрасно виден был первый ряд кресел, где расположился князь с почетными гостями. Прусский посланник, ради которого и раскудрявливалось со всей возможной пышностью извечное русское хлебосольство, с точки зрения девушек, ровным счетом ничего интересного собой не представлял: сухой, как вобла, костлявый старец с желчным лицом запойного брюзги, увешанный звездами и заграничными крестами. Другое дело — кавалеры из его свиты. Среди них попадались весьма достойные девичьего внимания, а также нескромных мысленных фантазий экземпляры — но, к счастью, даже в эти просвещенные и прогрессивные времена никто еще не додумался измыслить электрический прибор, читающий девичьи мысли, — а потому само собой подразумевается, что юные обитательницы имения благонравны, наивны, скромны до невероятности… Ну, а сами они, как легко догадаться, вовсе не горели желанием разрушать иллюзии окружающих и представали такими, какими их желали видеть.
К примеру, благонравным девицам вовсе и не полагалось знать, какие еще обязанности, кроме балетных, выполняют при князе Вязинском грации в воздушных платьях лучшей парижской работы, — но они-то прекрасно знали, а потому переглянулись, фыркнули и на цыпочках двинулись дальше, стараясь не попадать в полосы света из окон. Им сейчас обеим полагалось лежать в их покоях по причине легкого недомогания. Кстати, еще одно преимущество благонравной девицы: стоит ей заявить о легком недомогании, никто не пустится в расспросы, все, понимающе переглянувшись украдкой, оставляют юные создания в покое. А то, что создания тем временем исхитрились прогуляться верхом в чащобу, чтобы по всем правилам погадать на суженых согласно исконной деревенской традиции, будем надеяться, на свет божий не выплывет, как и кое-что другое…
Так никого и не встретив, они прокрались к задней двери, еще раз переглянулись, улыбнулись друг дружке с видом опытных заговорщиков и разошлись в разные стороны. Ольге предстояло пройти мимо лестничного марша, украшенного монументальным произведением
И теперь, словно самой себе что-то доказывая, пытаясь взять реванш за детские беспричинные страхи, Ольга остановилась перед картиной — высотой не менее чем в два человеческих роста и ширины соответственной, в массивной золоченой раме, на которую, полное впечатление, пошла целая корабельная сосна.
Это была, конечно, мастерская копия со знаменитого французского оригинала работы Энгра «Гибель императора Наполеона под Аустерлицем» — но исполнил ее по заказу князя не доморощенный труженик кисти, а кто-то из учеников самого Энгра, прельщенный теми же аргументами, что и парижский балетмейстер.
Ольга стояла перед монументальным полотном, задрав голову. Насколько она знала, картина была написана в полном соответствии с печальным событием двадцатитрехлетней давности: Бонапарт, пораженный смертельно австрийской картечью, сидел на земле, беспомощно разбросав ноги в белоснежных лосинах и начищенных сапожках, он последним усилием простирал куда-то в пространство правую руку, даже в свой последний миг пытаясь то ли изречь, то ли указать нечто величественное, как и следовало великому полководцу. Слева склонялось трехцветное французское знамя, вокруг толпились раззолоченные маршалы и гвардейцы в высоких медвежьих шапках, вставали на дыбы храпящие кони, повсюду стлался серо-багровый пороховой дым, а справа, вдали, виднелась скачущая полным галопом кавалерия — можно было различить алые доломаны, высокие черные кивера, а при некотором напряжении глаз и фантазии даже рассмотреть на киверах русского двуглавого орла.
Именно в этих несущихся во весь опор всадников любил порой указывать гостям князь Вязинский, обронив значительно:
— Кто-то из этих центавров и есть я, господа. Затрудняюсь, правда, определить точно, который — каналья Энгр в такие тонкости не вдавался, за что я, впрочем, не в претензии…
Самое интересное, что он нисколечко не преувеличивал — князь и в самом деле был тогда с тем гусарским эскадроном, что налетел вихрем и взял в плен растерявшихся, столпившихся вокруг умиравшего Бонапарта маршалов и генералов. На чем закончились как Аустерлицкое сражение, так и попытки Франции продолжать завоевания в Европе…
Именно умирающий Бонапарт и пугал Ольгу в детстве — бледным лицом, пронзительным взором напоминал кровососущего упыря, о которых как-то рассказывала Бригадирша. Так и казалось: вот-вот спрыгнет с полотна, оставив причудливый вырез, набросится, вцепится крючковатыми пальцами, высосет кровь…
Уже отворачиваясь, чтобы уйти, Ольга встрепенулась. Краем глаза заметила… да нет, ерунда же, откуда…
И замерла. Неизвестно, как это получалось, но император поворачивал худое ястребиное лицо, словно единственный из персонажей картины был живым среди нарисованных плоских исторических и не особенно личностей.
Ольга отпрянула, упершись спиной в вычурные лестничные перила. И видела теперь, что ей вовсе не почудилось: Бонапарт повернул голову еще больше и смотрел прямо на нее будто бы светившимися изнутри глазами, алыми яркими искорками, рука, которой он неизвестно на что указывал приближенным, дрогнула, изменила положение, слегка согнулась в локте, простираясь теперь в сторону Ольги, и пальцы изобразили некий непонятный жест — а узкие губы раздвинулись в улыбке, что в сочетании с горящими глазами производило не самое приятное впечатление.
Дхаммапада. Путь будды. Том 1
Религия и эзотерика:
самосовершенствование
рейтинг книги
