Чтение онлайн

— Вам грозят шесть лет тюремного заключения, — произнес консул в ту минуту, когда моя душа вновь возвратилась в свою земную оболочку.

— Мистер Смирнов, представляющий органы юстиции, готов пойти на компромисс. И раз это так, от вас потребуется готовность к сотрудничеству, надеюсь, вы понимаете? Аб-со-лют-ная готовность…

Он порылся в каком-то конверте, достал из него глянцевую фотографию и на вытянутой руке, не вставая с места, показал ее мне. Но я ничего не увидел — все вдруг заволокла дрожащая пленка.

Консул уже проинформировал русских о том, что полгода

назад я был помещен в лечебницу. По причине моей психической нестабильности. Но преступление есть преступление, не правда ли? До того как меня, возможно, отпустят (он сделал акцент на слове «возможно») ввиду моей невменяемости, господин Смирнов хотел получить от меня кое-какие сведения.

— Я верно выразился, мистер Смирнов?

Английский язык консула напоминал высокомерное конское ржание — характерную для Кембриджа и Оксфорда манеру говорить.

— Верно, — ответил русский. Под курткой у него в этот момент запищало некое устройство. Он поднес ко рту резиновый шарик и начал что-то быстро лопотать по-русски. Затем, бросив в сторону: «Excuse me, I will be back in a minute», [61] он спешно покинул комнату. Только теперь хлынувший из коридора свет позволил мне лучше рассмотреть его изможденное лицо: малиново-красная кожа сыщика, как кора у платана, болезненно шелушилась.

— Все это дело потихоньку начинает мне надоедать, — рявкнул консул. Он поводил себя по горлу рукой, словно лезвием ножа. — Эй, Либман, вы меня хотя бы слушаете? Через две недели приедет королева открывать после реставрации Рембрандтовский зал. Вы понимаете, каких усилий стоит подготовка к подобному визиту? Каждая минута, да что там, каждая секунда у меня сейчас на вес золота.

Бразильские пальмы, а может, индонезийские, уже ждут — не дождутся. В Гааге же недовольны тем, что не удалось раньше отправить подданного обратно на родину. Судите сами, ваша история в Нидерландах облетела все газеты.

Я подумал: «Какая еще история?»

— Надеюсь, у вас есть совесть? — продолжал свои увещевания консул. — Вы ведь не хотите после стольких лет моих страданий здесь свести для меня на нет перспективу получить приятное назначение? И поэтому — он тараторил не переставая, — я хочу, во-первых, узнать, от кого вы получили эти иконы, и второе — кому они предназначались.

— Иконы?

В помещение снова вошел русский. Консул застыл надо мной в угрожающей позе, вновь показывая мне фотографию. Ослепительное сверкание красного камушка в его перстне чуть ли не насквозь прожигало мне сетчатку.

— Что вы скажете на это?

«И кто носит такие кольца?» — невольно подумал я. И лишь затем разглядел снимок. Меня захлестнула волна отвращения. Отличное фото, я получился на нем великолепно. Красавчик на фоне бедра мамонта. Я засмеялся, нервно захихикал и от удовольствия даже заикал. Жизнь — это праздник. Кто, черт побери, сказал, что это не

так? Человек рождается, человек умирает, но сколько удовольствия можно получить в промежутке этих двух событий!

Так мы с Эвой однажды теплым июньским днем приехали в крематорий Велзена, и там нас встретил ворон в костюме из черного бархата, который за минуту до того, как мы подошли, рассказывал коллеге конец анекдота: «И тогда эта женщина из отдела знакомств спрашивает того холостяка: „Вы, господин, желаете иметь его уже сегодня вечером?“ Представляешь, Кейс? Вы желаете…» При виде меня прожженную физиономию этого мерзавца заслонила профессиональная маска; открыв черную книжку и несколько согнувшись в полупоклоне, он, глядя в мою сторону, спросил:

— Во сколько прибудут остальные члены семьи?

Никаких остальных членов не ожидалось. Правда, я попытался довести печальную весть до сознания мамы: «Мама, Мирочка умерла… Мама…?!» Но она не реагировала. Человек отличается от животного наличием разума, мне это давно известно. Но чем объяснить животное начало в человеке? Послушайте, господин консул, может быть, опять-таки все дело в симметрии? Эва, ты меня слышишь? Доходят ли до тебя мои мысли? Подай какой-нибудь знак…

— Остальных членов семьи не будет, — сказал я. Услышав эти слова, ворон прокаркал:

— Тогда вам придется нести эту тяжкую ношу вдвоем.

И мы пошли, плечом к плечу, по взбирающимся в кручу тропинкам душистого леса; наше гиеноподобное горе мешалось с пением и пересвистом птиц, наконец Эва, от всех выпитых ею накануне таблеток и от отчаяния, перехватившего ей горло, повалилась на скамейку, а мне срочно понадобилось в туалет. Я больше не мог терпеть. Я нашел туалет и услышал, как другой ворон за перегородкой кому-то объясняет: «Черная, похоже, она была черная. А раньше у нас был такой классный крематорий. Исключительно для лучших людей. А теперь мы сжигаем черных. Рюд, знаешь этот анекдот…»

— Господин Либман, что тут смешного? — голос консула словно молотом разбил хрустальный дворец моих размышлений. — Вам грозят шесть лет тюрьмы. Что тут смешного? Перестаньте, расскажите лучше, от кого вы получили эти иконы.

— Какие иконы? — закричал я и бросил взгляд на русского и на консула, а сам продолжал хихикать, словно пациент клиники для душевнобольных.

Смирнов подошел к консулу, взял у него из рук фотографию и теперь сам поднял ее на вытянутой руке высоко вверх, предъявляя мне. На губах у него играла тонкая улыбка.

— На этом снимке фирмы Кодак, — терпеливо начал объяснять он, — отчетливо видно, как вы передаете чемоданчик толстому русскому. Место: Зоологический музей в Москве. Дата: 4 октября 1998 года. Смотрите, белыми буковками здесь все подписано. Через час, после того как был сделан этот кадр, толстяка вместе с его содельником арестовали в ресторане гостиницы «Метрополь»: эти двое собирались как следует отпраздновать. Чемоданчик у них конфисковали. В нем оказались четыре антикварные иконы, в том числе один очень редкий и ценный список с иконы «Богородица с черным младенцем» из Казанского собора.