Кольцо Либмана
Шрифт:
В возрасте примерно как Мира, когда она… Как наша любимица, наша цыпочка, которая в свои четыре уже знала английские песенки и до тринадцати лет каждую субботу утром забиралась к нам в постель.
— Папик, мамик, — нежно шептала она, пробираясь словно маленькая пантера поверх одеяла. — Я выжала для вас апельсиновый сок.
— Правда, котик? С ложечкой сахарку?
— С ложечкой сахарку.
— И с капелькой водички?
— С капелькой водички.
— Ползи к нам сюда, дорогая, — командовали мы с Эвой хором. — Мы тебя за это крепенько поцелуем.
— Пятьдесят
Во второй раз за один и тот же вечер я увидел, как передо мной, безо всякой тени смущения начинает раздеваться русская. Я подошел к кровати, наощупь вытащил из-под подушки долларовую банкноту и поднял ее, зажав двумя пальцами, над головой, как в свое время покойный премьер Чемберлен свой знаменитый мирный договор.
— Тебе повезло, милочка, — весело провозгласил я, — выкатился удачный шар. — Не пятьдесят, а целая сотня долларов.
— Вау!
Девочка выхватила деньги у меня из рук и спрятала их в плоскую сумочку-конверт размером не больше, чем сумочка у куклы Барби. Через несколько мгновений, раздевшись до белоснежных трусиков, она уже сидела на моей постели в ожидании, закинув ногу за ногу. Какие глаза! Настоящая акварель, подумал я. Нет, Янтье, скорее гуашь, пастельные тона, работа высочайшего мастера. И это меньше, чем за две сотни гульденов. «Ну так? Что вы хотите, чтоб я для вас сделала?» Она столь же бегло говорила по-английски, как Ира по-немецки.
— Ты откуда? — спросил я.
— О нет, please, [32] не надо в эту игру, — заныла малышка жалобно-сердитым голоском и потом как актриса запричитала:
— Я из Кронштадта. Моя мать инвалид, а у отца всего лишь одна нога, левая. Но это не мешало ему ко мне приставать, едва мне исполнилось пять. О да, он колотил меня и пил по-черному. Ну что, хорошо получается, жалобно? Мистер, мы ведь взрослые люди?
Она вздохнула:
— Ну, чем займемся? Будем играть на саксофоне или сразу как целый оркестр? Вы мне в общем-то нравитесь.
32
Пожалуйста (англ.).
Не сводя с меня развратных глаз, она начала тереть свой бугорок, а сама рассказывала, что просидела весь день с матерью возле плиты, потому что у них до сих пор не затопили. А к субботе уже обещали снег.
— Ну что, я вас совсем не возбуждаю?
Она хотела было снять трусики; я увидел, как мелькнуло…
— Пожалуйста, оденься, — хрипло произнес я, испытывая к себе не меньше отвращения, чем к развороченной канализации.
Мне было гадко. Может быть, она хочет еще денег? Я снова метнулся к кровати.
— Вот, милая, тебе еще пятьдесят долларов…
Юная проститутка поймала в воздухе купюру, шмыгнула в платьице и перекинула через плечо ремешок сумочки. И прежде, чем крикнуть мне на прощанье «Goodbye, mister!», [33] она чмокнула меня в губы. Просто так. Прямо в губы. Напоследок потрепала своими ручками мою густую, непослушную
33
До свидания, мистер! (англ.)
— Hela liefje! [34] — крикнул я ей вслед. — Ты, может быть…
Но дверной замок уже щелкнул, и девочка исчезла.
Она прихватила с собой мой шелковый галстук и остававшуюся на столе бутылку.
Я подошел к шкафу, открутил пробку на другой бутылке, плеснул пару раз себе в ладонь и растер жидкость на животе, шее, внутренней поверхности бедер. Разлилось приятное тепло, как если бы я воспользовался одеколоном. Я плюхнулся на постель, выключил свет……светящимся шаром ко мне спустилась Эва. Любимая. Дочь цивилизованной европейской равнины. Она смотрела на меня и губы ее дрожали.
34
Привет, милая! (нид.)
— Здравствуй, Эва…
— Кретин! — набросилась она на меня. — Ты только что обозвал меня клушей. Думаешь, я не слышала? Ты ведь знаешь, что среди девчонок в лагере это считалось самым страшным ругательством?
Ее голова приблизилась к моей, и только сейчас я разглядел — транспортным средством, которым воспользовалась моя таинственно скончавшаяся супруга, была барнефельдская курица с грубым оперением.
— Ты все испортил! Пока я была жива, ты ничего не умел делать хорошо. И даже теперь, когда я умерла, до сих пор не умеешь. Хотя, впрочем, мы еще посмотрим, кто скорее будет покойником, ты или я.
— Эва, — снова вздохнул я.
— Прекрати, хватит, тоже мне Эва-Эва, — напустилась она на меня.
Птица, на которой она сидела боком, в искрящейся темноте тупо вращала головой во все стороны.
— Эва…
— Не перебивай меня, мерзкий бабник, — продолжала сердиться она. — Если уж ты обязательно хочешь во что-нибудь вставить свою штуку, я знаю, что тебе посоветовать.
Со злой ухмылкой она указала на зад курицы.
— Найди женщину, — сказала я тебе. — Такую же, как я. Такую же душой, разумеется, а не физически. Идиот. Ну ладно, все равно уже поздно. Где мое кольцо? Что ты сделал с моим обручальным кольцом? Ты что, забыл нашу клятву ласточкиного гнезда? Ты умрешь, Эдвард, я боюсь, что ты умрешь…
— Эва, — я опять попытался что-то сказать в свое оправдание и машинально смахнул с шеи себе на живот таракана — курица сразу же принялась ловить его клювом.
Почему она была так жестока со мной, почему?
— Прекрати пускать тараканов, Эдвард! — пронзительно закричала Эва, держась за куриные перья словно гонщица родео. — Говорю тебе: прекрати! Ты нарушил клятву ласточкиного гнезда. И теперь тебе придется за это расплачиваться. Ты что, уже забыл тот день в Элсвауте?
— Я все отлично помню.