Когда рухнет плотина
Шрифт:
– Выпей, мама. Это лекарство.
Мать безропотно подчинилась. Кажется, никогда в жизни я не чувствовал себя глупее. Мне ни разу не приходилось прятаться от мужей любовниц, тем более - от их матерей. Я стоял голый, около открытого окна, откуда тянуло холодом, за тоненькой занавесочкой, где меня мгновенно бы обнаружил любой не погруженный в себя человек, а вся моя одежда валялась на полу прямо у ног анжелиной матери. Но та, похоже, её не замечала. Она сняла трубку телефона, и не потрудившись набрать номер, заговорила:
– Поленька? От Пети телеграмма была? Да, продают? Взять из чемодана? Поленька, ты телеграмму храни, мы её
Убедившись, что она почти ничего не замечает, я наблюдал за ней почти в открытую. Она все говорила, а по её ноге из-под засаленного халата побежала струйка, собираясь на полу в лужицу вокруг её тапочка...
– Ох, мама!
– всплеснула руками Анжела, бросилась к ней, отобрала у неё телефон и повела из кухни в ванную. Зашумела вода. Они пробыли там минут десять, и я, не дожидаясь разрешения, вылез из-за занавески и присел на диван. Потом Анжела отвела что-то сонно бормочущую мать в комнату и, вернувшись с тряпкой, стала вытирать пол.
– Вот какая она у меня, - вздохнула она, закончив с уборкой и устало садясь рядом со мной.
– Что ты ей дала?
– Снотворное. Она так начинает среди ночи колобродить, и ни за что не успокоится и мне спать не дает. Приходится её снотворным пичкать, - она снова встала и сняла кастрюлю с плиты. Я обратил внимание, что все полки на кухне были высоко подвешены, так что низкорослому человеку пришлось бы встать на табурет, чтобы до них дотянуться.
– Как отец нас бросил, повредилась умом, и с тех пор все время ждет, что он с минуты на минуту вернется. Все спрашивает, не звонил ли, не присылал ли телеграмму. Я раньше, как уходила, и газ выключала, и воду перекрывала, пока просто не додумалась замки на дверях поставить.
– То-то к телефону никто не подходит.
– Да... И ничего, ничего не соображает. За каждым шагом приходится следить. Я всякий раз со страхом домой возвращаюсь - что ещё она натворила? Раньше, когда я не научилась все меры предосторожности принимать, она то пожар устроит, то соседей затопит... Божье наказание.
– Я тебя в Москву увезу, - прошептал я ей на ухо.
Она только усмехнулась и потянулась за пачкой сигарет.
– И её тоже?
Потом, когда свет был погашен, мы снова лежали на диване, и моя ладонь ласкала её грудь, она сказала:
– Сейчас-то полегче. А года два назад у неё припадки были, в больницу приходилось класть, одно мучение. И знаешь, кто мне помогал?
– Кто?
– Виталик. Да-да, этот трансвестит. Ты его у Бричковского видел. Нет, не думай, у меня с ним ничего не было. Он к женщинам влечения не испытывает. Просто мы с ним большие друзья. Он за матерью ухаживал прямо самоотверженно. Целыми ночами рядом с ней сидел. Не знаю, что бы я без него делала.
– Ну все, - сказала она после недолгой паузы.
– Теперь её нарочно не добудишься. Можно шуметь.
Утихомирились мы лишь много времени спустя и заснули уже под утро, тесно прижимаясь друг к другу, чтобы уместиться на крохотном диванчике, но мои пятки все равно свешивались над боковой стенкой дивана, слишком короткого для меня.
10.
Первое, что я услышал, проснувшись - шкрябанье дворницкой лопаты под окном, и лишь потом писк сотового телефона, который, собственно, меня и разбудил. Я нагнулся к полу, нащупал телефон среди валявшейся комом на полу одежды,
– Витька, спишь еще?
– закричал в трубке голос Эстеса.
– Вставай, живо-живо! В городе бунт! Все проспишь! Встретимся у "Детского мира"! Ты где, дома?
– Нет, на правом берегу.
– А, ну все равно! Подваливай! Если что - перезвоню.
– Постой...
Но он уже отключился.
Я вскочил и бросился к окну. Оно выходило на набережную. Небо по-прежнему густо укутывали свинцовые тучи, обещая новые осадки. Вдоль набережной неслись сумрачные воды реки, на другом берегу над домами поднималась асимметричная сопка с розовыми прожилками глины на крутых склонах, где не задерживался снег. На самой вершине сопки в тучи упирался острием крохотный карандашик часовни. Проглядывающее сквозь тучи солнце было красным, как сквозь дымку зимнего заката, отчего казалось, что стоит сильный мороз, хотя в открытую створку окна задувал влажный теплый ветер.
Мрачноватая, но спокойная картина воскресного утра... Но вдруг под правым плечом сопки, из района оперного театра, к небу поднялся столб дыма... Еще один - правее. Где-то завопила сирена, и тут же послышались частые, приглушенные расстоянием хлопки, в которых я распознал выстрелы.
Анжела уже стояла рядом со мной, прижимаясь ко мне всем телом, и так же напряженно прислушиваясь к непривычным звукам.
– Все-таки началось, - сказал я.
– Надо идти.
Она не стала меня отговаривать, не стала напрашиваться в компанию, просто поглядела на меня тревожными глазами и спросила:
– Может, кофе выпьешь?
– Нет, нет. Все пропущу.
В прихожей она обняла меня, потом отстранилась и перекрестила.
– Береги себя.
– Ты тоже. Не ходи никуда. Я постараюсь звонить.
На улице я засунул руки в карманы куртки и зашагал в сторону Предмостной площади. Выпавший накануне снег бурно таял, асфальт покрывали скользкие заледеневшие бугорки, сверху покрытые слоем жижи, иногда доходившим до щиколотки. На этом берегу, кажется, ещё было спокойно. Избирательный участок в здании школы был открыт, из репродуктора неслась музыка - крутили этот кошмарный хит, образец пошлости и безвкусицы, который сейчас казался продолжением предвыборной агитации какого-то беспринципного популиста: "Ты скажи, че те надо, может дам, че ты хошь".
Но на Предмостной площади уже царила суматоха. Промчалась, вопя сиреной, пожарная машина, за ней - милиция. На углу плакала бабуля, растирая ладонями слезы по лицу. Под её ногами рассыпалась пачка газет, ветер шевелил заляпанные рваные страницы. Толпа окружила черный "мерседес", вытаскивая кого-то, отбивающегося, из распахнутой дверки. Произошло движение, из толпы вырвался совершенно ошалелый человек кавказской наружности, бросился бежать прямо по проезжей части - но тут его обогнала выехавшая с моста синяя "шестерка", резко затормозила, из машины выскочили люди с автоматами и в упор прошили кавказца из трех стволов. Один из них, вставив новый магазин, дал длинную очередь по витрине соседнего магазина, расстреливая мертвенные манекены девушек в элегантных пальто. Витрина осыпалась водопадом блестящих осколков на головы тех, кто в панике попадал прямо в оттепельную слякоть. Затем погромщики уселись в машину и укатили, высунув стволы автоматов в открытые окна и паля в небо. Остался неестественно вывернутый труп в луже крови.