Когда падают листья...
Шрифт:
— Хотел. — Дар кивнул. — Но моя конечная цель — Эль-Шарр.
Лекарь, сидящий до этого и помалкивающий, встрепенулся:
— Эль-Шарр, говоришь? Бывал я там. Красивое княжество, хоть и небольшое, — он задумался на мгновение, а потом добавил: — говорят, у князя нынешнего сын пропал без вести. Давно это, правда, было, уже лет пять назад, если не больше…
Дарен похолодел. Яромир не мог не вернуться, просто не мог. Что же тогда…
— Откуда эта информация?
— Да как же ж? — удивился старичок, — почти вся Шатра только о том и болтала пяток лет назад. А потом все стихло: у князя-то еще один сын, значит.
Дар подпер руками подбородок и задумался. Хотя, по сути, думать было особенно-то и не о чем. Разве что погадать, а это прерогатива чаровников, но никак не войника. Что, если Яр просто…
"Нет, — войник сам себя одернул, — даже думать об этом не смей".
Следующие двое суток прошли почти в полном спокойствии, если не считать того, что произошло утром четвертого дня пребывания в городе. К сердобольному лекарю, разрешившему спать Дару прямо у него в приемной на соседней с Шереном лавке, пришла ожидающая ребенка женщина. Судя по всему, в скором времени она должна была разродиться. Слезы, крупные и прозрачные, так и катились по щекам, когда она в красках рассказывала о том, что муж вчера напился и сказал, что если родится девочка, то он от нее уйдет.
— А я его очень, очень люблю! — восклицала бедная женщина.
Старичок вздохнул:
— Почему ко мне-то пришла, милочка? Это надобно не ко мне, а прямиком — к жрецу Обичама.
Женщина обиженно надула губки.
— Какой вы непонятливый! Мне нужно средство… порошок какой или что там у вас… чтобы, ну… Чтобы он не сильно нервничал, когда поймет, что у меня это… девочка.
— А почему ты решила, что у тебя девочка будет?
— Как же! — с нотками начинающейся истерики воскликнула будущая мать, — чувствую я, сердцем чувствую!
Лекарь подавил смешок:
— Ладно, будет тебе… порошок. — И действительно, старичок щедро отсыпал в бумажный пакетик обещанное. — Чудодейственный, так сказать.
— И все будет хорошо?
Слезы тут же высохли. Лекарь-травник кивнул.
— Спасибо вам! — она даже чмокнула смутившегося старичка в морщинистую щеку.
Дарен и Шерен с нескрываемым любопытством наблюдали за этой сценой, не решаясь вмешиваться (потому что успели прочитать надпись на пакетике), а потом, когда женщина, придерживаясь за бок, вышла, все-таки заржали в голос, не обращая внимания на деланную укоризну во взгляде старика.
А к вечеру в город прибыл и Родзат. Выслушал краткий "отчет" Дара о "путешествии" до города под кружечку щедро разбавленной водой биры и всунул в руки мешочек, в котором уже радостно позвякивали стрибряники.
— Пересчитывать будешь?
Войник отрицательно покачал головой. Что он — дурак последний? Купец заслуги даровы оценил, а, соответственно, и обманывать не станет.
К слову, та женщина в тот же вечер родила свежего и крупного мальчонку. А счастливый отец бегал принимать поздравления от соседей в перерывах между приступами от "чудодейственного порошка", которые ему приходилось пережидать, сидя в сортире.
Это Дарену рассказал чуть ли не в голос хохочущий Шерен, когда тот вернулся из гостильни. Радость парня омрачала только боль от слишком сильных смеховых потуг.
— Ну, дедушка, ты даешь! — во второй
— Да ну, — лишь весело отмахнулся тот, — поделом ему. Скажет кому — засмеют, а так меня не тронет — побережется.
День выдался жарким без всякой меры и каким-то неприятным. Все валилось из рук. Сначала Велимира расплескала молоко после утренней дойки, потом случайно во время стирки порвала штаны Борща, столь горячо любимые их хозяином, а после вообще умудрилась рассориться с его дочерьми, да так, что мачеха надавала обидных пощечин прямо на виду у половины весницы.
Веля бросила ей в лицо недоштопанные штаны мужа, убежала в старый дом на окраине селения и уже там дала волю слезам. Сидела, постыдно размазывая их грязными ладошками по щекам — и ничего с собой не могла поделать.
А под самой крышей летом свили себе гнезда трещатки, маленькие птички, размером с пол-ладони; желтые с серыми воротничками на грудках. Везет вот им, птицам! Куда хочешь, туда и летишь, ни от кого не завися…
Зима выдалась холодной и снежной в этом году. А за ней, как все вечное, прилетела на последних ледяных крыльях и весна. Плутовка унесла с собой весь снег, а заодно и покой девушки.
Велимира со злостью терла глаза и щеки и судорожно всхлипывала. Вот на что ей этот дурацкий дар, когда и не защитишь им себя, и не повлияешь на судьбу? У Странников с Путниками — и то, больше свободы. А она? Что ей осталось? Смирно сидеть, дожидаясь того побега, когда неверная Нородж соизволит взглянуть на свое неразумное дитя, или пока Эльга сплетет нити-дороги в одну колею?
Девушка укусила собственный кулак, чтобы рыданий не услышали в веснице. Вот хоть бы чуть, хоть бы немного припугнуть Борща с женой и его детьми — сразу бы легче стало! Так нет же: досталась ей эта бесполезная школа… И не напакостишь вовсе. Борщ еще сначала боялся ее, хотел в лесу оставить… А потом осмелел, и руки стал распускать без причин: это не то сделала, туда не так посмотрела… Понял, значит, гад, что мелкая девчонка лишь сны видит, да обереги от болезней делает. И все.
— А вот и нет, не все! — отчаянно крикнула она.
Веля так увлеклась мыслями о том, где бы еще можно применить ее дар, что прослушала отчетливые шаги на лестнице.
— Вот ты где, маленькая паршивка! А ну, поди сюда!
Девушка зыркнула волчонком из-за сундука и забилась в угол.
— Не пойду!
— Ах ты ж, пакостница! Змею пригрел! — распалялся Борщ, краснея. — Да как ты только посмела обидеть мать!
"И никакая она мне не мать!"
Но вслух сказала иное:
— Она первая начала!
— А Дубыня? Тоже первый?!
Сын отчима с утра подловил ее у колодца и полез задирать юбку. Девушка даже сама от себя такой прыти не ожидала: врезала под дых — и припустила через поле. Но, видно, гад этот нажалобился отцу, а ей теперь прятаться от него по темным углам.
Оправдываться было бесполезно.
— Отвечай!
Велимира молчала.
— Ну, я тебя сейчас разговорю!
Гонял он ее по всему чердаку, пока подло не подставил подножку и не схватил за косу.
— Вот сейчас ты у меня получишь, — приговаривал Борщ, волоча за косу молча глотающую слезы девушку, — так получишь, что свет не мил станет!