Когда герцог вернется
Шрифт:
Она вышла прогуляться. Был один из тех дней, когда кажется, что весна уже полностью вступила в свои права, однако на самом деле она еще только начиналась. Воздух был полон чудесных ароматов, светило солнце. Большой терн в саду уже зацвел, и повсюду вокруг него были разбросаны семена, словно какой-то шаловливый ребенок, кружась на месте, кормил птиц и кидал вокруг себя корм.
Симеон должен быть хорошим мужем. Он рассудителен и заботлив. А его печальная улыбка заставляла ее млеть от нежности. И он так хорош, так любвеобилен, когда теряет над собой контроль, как
Исидора остановилась. Должно быть, легко любить мужчину, который признает свои ошибки и сбрасывает с себя одежду, осознав, что он смутит ее. Когда Симеон ведет себя спонтанно, сопротивляться ему невозможно.
Однако когда она дает волю воображению, он теряет голову. Сначала Симеон кричал, а потом целовал ее. Иными словами, он потерял над собой контроль.
— Само собой, Годфри будет пока жить во вдовьем доме, — сказала Исидора дворецкому, вернувшись с прогулки. — Я уверена, что в большом доме еще слишком плохой воздух, а он ведь растет. К тому же мы вывезли всю его мебель, — добавила она. — Уложим его спать в гостиной.
Хонейдью и бровью не повел, узнав, что герцог, разумеется, будет спать с женой. Конечно, Симеон слегка прищурится, услышав, как она распоряжается его жизнью, однако золотая середина не позволит ему слишком громко возмущаться этим.
Ха! Вот что сказал бы ее отец. Иди налево или направо. Вверх или вниз…
Исидора не смогла сдержать усмешки, вспоминая тело мужа. Путь вниз не выбрал бы ни один достойный английский джентльмен. Однако даже при мысли о его фигуре кожа Исидоры покрылись мурашками и ей стало не хватать воздуха.
Когда он наклонился к ней, его глаза затуманились и потемнели. Можно было даже подумать, что в них появилось страдальческое выражение.
Исидора вновь принялась раздумывать о том, что имел в виду Симеон, обещав показать ей, как функционирует его тело. Функционирует? Да она и без всяких объяснений знает, как именно. Например, одна его часть увеличивается и напрягается.
Тело Симеона длинное и худощавое, как у человека, который может пробежать двадцать миль, чтобы спасти любимую. У человека, который может справиться с негодяями, даже не запачкав рук.
Да, она, возможно, захочет узнать, как функционирует его тело.
Подумав об этом, Исидора улыбнулась.
Именно ее улыбка невероятно раздражала Симеона за ужином. Исидора смотрела на него как-то по-особенному, и в результате, не в силах прекратить это, он почувствовал, что его сотрясает дрожь. Мелкая, но дрожь.
Он дрожит!
Симеон вспомнил было про золотую середину, но тут же отогнал от себя мысли о ней. Они кажутся совершенно неуместными, когда Исидора находится рядом с ним, а в ее глазах светится радость, ее волосы так мило кудрявятся, и она порой бросает на него та-акие бесстыдные взгляды…
Ему было приятно думать, что, когда Исидора так улыбается, она
Так что пытаться совладать с собой бессмысленно. Особенно если представить, что Исидора думает о чем-то еще.
Ко всему прочему Симеону понадобилось все его самообладание, чтобы поддерживать за ужином спокойный разговор. Исидора не надела соблазнительного платья вроде того, в какое она облачилась, когда они втроем ужинали в прошлый раз. А сам он был в бриджах, а не в своих неприличных штанах. На этот раз чулки не так уж раздражали его, и, возможно, это признак того, что он постепенно превращается в истинного джентльмена. Но ни один истинный джентльмен не может так сгорать от страсти, как сгорает он. Единственное, что ему хотелось, — это уложить в постель милую, нежную Исидору.
Хонейдью налил Годфри лимонаду. Не вина, хотя он вопросительно посмотрел на Симеона.
Симеон почувствовал, что его челюсти крепко сжались.
Ну разве не может Годфри переночевать в амбаре? Почему Исидора должна быть так внимательна к его младшему брату? У него есть…
У него есть планы на этот вечер.
Симеон заерзал на стуле. Похоже, именно об этом толковал ему Валамксепа. Страсть — это яд в крови, безумная неуправляемая буря, которая затмевает разум. Впрочем, у него нет разума. Он просто хочет ее.
И это не золотая середина. Одному Богу известно, что это такое. Должно быть, это плохой выбор, недостойный путь. Он пьет вино, но думает о ее груди. Во всей концепции золотой середины нет ни слова о том, что кровь мужчины закипает, когда он оказывается рядом со своей женой. А Исидора — его жена. В этом нет сомнений…
Нет, есть.
В конце ужина он встал, готовясь куда-нибудь пойти. Кажется, во вдовьем доме для него не найдется кровати, поэтому он отправится спать в амбар вместе с Хонейдью.
Однако вскоре стало ясно, что у Исидоры другие планы. Ужин был позади, и не успел Симеон понять, что происходит, как жена оказалась перед ним — точно порыв ветра, взмах шелка и одурманивающий аромат ее кожи. Исидора говорила что-то, и постепенно Симеон понял, что она мгновенно расставила все по местам: ласковым голоском отпустила Хонейдью, отправила Годфри в постель, а ему, кажется, велела сопровождать ее на прогулку в сад.
— Сегодня такая чудесная ночь, — с улыбкой сказала она ему. — Луна уже взошла.
У Исидоры были длинные ресницы, которые загибались вверх так изящно, что Симеон несколько мгновений думал только о них.
— Хм! — наконец бросил он, не в силах придумать даже самой простой фразы.
Спустя минуту они вместе шли по дорожке. Было уже совсем тепло, как и должно быть в погожий весенний день.
— Куда пойдем? — спросила Исидора. Ее голос был полон радости, как у ребенка, которого привели в гости.
— На прогулку? — уточнил Симеон. Голова у него шла кругом. Больше всего ему хотелось прижать Исидору к дереву и впиться руками в ее ягодицы. И как он мог заниматься с ней любовью, но при этом не ласкать ее грудь? Теперь ему казалось, что те божественные мгновения ожили.