Чтение онлайн

За последнее время он привык, что секретарша встречает его подчеркнуто внимательно и ласково, скрывая под этим свое искреннее сострадание, однако сейчас Зубатому показалось, будто она чем-то смущена и встревожена.

— У вас что-то случилось? — спокойно спросил он.

— Спасибо, все хорошо, — торопливо заверила она, распахивая перед ним дверь кабинета и будто прячась за нее, — Хамзат Рамазанович звонил, будет через сорок минут.

— Сразу ко мне…

Он едва успел раздеться в комнате отдыха, как на пороге появился Марусь, а за его тучной фигурой еще две такие же — заместителей Шумова и Костылева. С тех пор, как Зубатый сложил полномочия, они приходили поодиночке, в разное время, чтобы

меньше попадаться на глаза. И не потому, что опасались за свое будущее — не хотели подставлять его, поскольку и так бродили слухи, будто Зубатый узурпировал власть. Сравнительно молодой Шумов при своих ста семидесяти килограммах имел рост метр девяносто и еще как-то боролся за фигуру — ездил на охоту, пытался бегать и ходить на лыжах; Марусь с Костылевым при таком же весе, ростом были метр с кепкой и на внешний вид давно махнули рукой.

Заместители поздоровались, как-то несмело потоптались у двери, после чего расселись за приставным столом. В избирательную кампанию Крюков, а точнее, его журналисты и московская пиар-команда отыграли их комплекцию по полной программе.

Сначала выпустили листовку с изображением силуэтов трех толстяков, без всякого текста, намекая избирателям-бюджетникам, дескать, вот кто на самом деле правит областью и жирует за их счет. Затем эту картинку сделали заставкой ко всем критическим материалам и наконец, ТЮЗ в спешном порядке поставил детский спектакль «Три толстяка» и несколько погожих вечеров бесплатно играл его на площади, собирая тысячные толпы.

Их открытое появление да еще втроем, сразу насторожило: в последний раз они являлись в таком составе, чтобы сообщить о гибели Саши…

— Анатолий Алексеевич, ну я уже стал, как черный вестник, ей-богу, — проговорил Марусь.

И будто под коленки ударил. Зубатый мгновенно подумал о Маше — не может быть, вчера разговаривал! Жена утром была дома, жива и здорова… Отец! Вернулся и не позвонил отцу!..

— Ну что, не тяни!

— Вчера из министерства пришло сообщение по электронной почте, — тоскливо затянул Костылев, отвечающий за промышленность. — Генеральным директором Химкомбината назначили варяга. Какой-то Манукян, из томского почтового ящика.

— Не какой-то, а физик-ядерщик, доктор наук, — облегченно поправил Зубатый. — Ну и что?

Он трижды ездил в Москву по поводу трудоустройства, два раза на собеседование в министерство и на согласование к премьеру — вопрос с назначением был практически решен…

— Они что там, с ума сошли? — подал голос Шумов. — Что творится, Анатолий Алексеевич?

— Не переживайте, мужики, — отмахнулся Зубатый. — Работы на наш век хватит…

И еще раз прислушался к себе — ни обиды, ни разочарования, напротив, как-то легко стало, свободно. Не сказать, что его насильно тянули на Химкомбинат, но и особого желания не было: предложили должность — он не отказался, поскольку имел соответствующее образование, работал главой администрации закрытого города, в общих чертах производство знал, а в тонкостях должны разобраться ученые. Другое дело заместители обнадежились, рассчитывая уйти на комбинат вместе с Зубатым, а теперь все повисло в воздухе. А ему после тяжких последних месяцев состояние невесомости было даже приятно…

— Ну, у тебя и нервы, Анатолий Алексеевич, — заметил Марусь. — Я сегодня ночь не спал…

— У меня вчера лайки вернулись, — почему-то вспомнил Зубатый. — Посидел с ними в обнимку, погладил и успокоился. Говорят, собаки снимают с человека отрицательную энергию.

Заместители переглянулись — не того ждали, не подготовились и пауза затянулась.

— Да, кстати! — дубовый стул под Марусем выгнул ножки. — Утром Крюков прилетел. Был в администрации. Секретарша говорит, сумасшедший какой-то, глаза вытаращенные, рот не закрывается…

— Крюков

привез тяжело больную мать, — перебил его Зубатый. — Ничего здесь смешного нет.

— Я не смеюсь, — обиделся тот. — Подумал, какой смысл переносить инаугурацию? Он просил неделю, а вернулся через два дня — вполне укладываемся. Столько приглашенных из Москвы, из соседних областей. Надо перед всеми извиниться…

— Значит, не переноси, ты же хозяин.

— Тогда инаугурация послезавтра, — трагично произнес Марусь и встал. — День простоять да ночь продержаться… Да, и еще, тут Крюков бумагу оставил… Дело щепетильное..

— Ну, говори!

— Требует освободить дом губернатора. Сегодня… Все-таки его вынуждали выносить сор из избы…

— Считайте, я уже съехал, — отрезал Зубатый. — Остались квартиранты…

Марусь все понял и горячо заверил:

— Мы этот вопрос утрясем, Анатолий Алексеевич.

Они встали из-за стола, но сразу не ушли — пожалуй, минуту топтались молча, выказывая желание что-то еще спросить или сказать, однако почему-то никто не решился заговорить, хотя взгляды их слов не требовали. В глазах стоял один, давно знакомый вопрос — что же с нами будет?..

Ему приснилось, будто спит в курсантской казарме, только почему-то один, все койки вокруг пусты, и тут его будят две красивые и совсем не знакомые девушки, вроде бы из текстильного института. Однако Крюкову откуда-то известно, что они не студентки, ищущие себе мужей-военных, а на самом деле одна из них — переодетая и перевоплощенная бывшая жена, а вторая — студентка Лиза, которая подрабатывала в штабе во время избирательной кампании. И обе они — ведьмы, а явились под другими личинами, чтобы забраться к нему под одеяло и умертвить каким-то ядом, исходящим от их кожи. Зная такие намерения, Крюков стал отбиваться и, чтобы не прикасаться к обнаженным телам, хватал за распущенные космы, отрывал от себя, откидывал в стороны, и в пальцах оставались клочки липких волос, которые он с омерзением стряхивал. А ведьмы снова тянулись к нему руками, лезли под одеяло, и он опять драл их за космы, чувствуя, как слабеет и скоро не сможет сопротивляться. Но и они будто поняли, что просто так Крюкова не взять и пошли на хитрость, вроде бы заплакали, ушли куда-то и подослали мальчика лет шести с беленькими кудрявыми волосенками. И этот херувимчик будто бы его внебрачный сын, которого родила и бросила студентка Лиза, и теперь он плачет и просится к отцу под одеяло, чтобы согреться. Крюков изловчился, схватил его за волосы и отбросил, потому что из его тела тоже сочился яд, и, наверное, закричал, потому что увидел склонившуюся над ним мать.

— Что ты, Костенька? Что с тобой, сыночек?

— А что они ребенка подсылают! — возмущенно проговорил он, еще окончательно не проснувшись.

— Какого ребенка?

— Не знаю, ерунда какая-то, — Крюков слышал свою отчетливую, без малейшего заикания, речь. — Это мне приснилось, мам, все в порядке.

— Напугал-то как! — тихо засмеялась мать. — Ой, спишь ты не спокойно, всю ночь руками махал, ворочался, мычал… Батюшка родимый. Он тоже, как выпьет, бывало, так и…

— Сколько времени? — умышленно перебил он. — На улице еще темно…

— Шестой час, сынок, рано, спи, — взяла его за руку. — А я посижу с тобой рядом, сон поберегу да хоть насмотрюсь на тебя. Не то ведь вскочишь и улетишь, как всегда. Поди, больше и не увижу…

— Ты поедешь со мной!

— Тише, тише, чужие люди в доме, разбудишь…

— Они не чужие… Я без тебя не уеду, мам, это решено.

Она примолкла на минуту, потом вздохнула и погладила руку.

— Думаю и так, и сяк… И надо бы с тобой доживать, чтобы не чужие люди схоронили. А вдруг мешать буду, под ногами путаться?