Код Мира

Человек является наполовину тем, что он есть, а наполовину тем, чем он хотел бы стать, сказал Оскар Уайльд. Если это так, то советские дети шестидесятых и семидесятых были все наполовину космонавтами. Я знаю это точно, так как и сам в возрасте семи-восьми лет был таким же полукосмонавтом. Удивительно, но уже тогда я догадывался, что все это детский бред, который пройдет с годами. В то же время я говорил себе: «Я знаю, все хотят стать космонавтами. Но у меня это совсем по-другому! Я действительно хочу им стать, по-настоящему! И если у других это пройдет, то пожалуйста! У меня нет!»

Я

думаю, что многие из моих ровесников, мечтавших полететь в космос, проникали в те же глубины саморефлексии. Некоторые даже сдержали клятву – пара космонавтов как-никак действительно существовала. Как бы то ни было: тогда мы все, от мала до велика, жили одной ногой в космосе. Космос был везде. В школьных учебниках, на стенах домов и на мозаиках московского метро: курносый космонавт за стеклом своего шлема-аквариума проделывал какую-нибудь символическую работу – сажая маленький зеленый росток в ямочку на Марсе или протягивая звездам спутник. В чаду городов он был всегда и всюду, так что стал в какой-то степени постоянным свидетелем всего происходящего, постоянным «третьим», такого же рода ипостасью, как тот Ленин, который тащит на субботнике бревно. При этом взрослые принимали его, по всей видимости, за неизбежного собутыльника, который хотя и не вносил никакого вклада в покупку бутылки, но и много не выпивал. Может быть, именно ему посвящены те пара капель, которые алкаши ритуально сбрызгивают на землю, прежде чем бутылка сделает свой первый круг.

Под окнами пятиэтажных хрущевок стояли модели спутников. В отрывных календарях один звездолет сменял другого. Поток космических аллюзий открывал советским будням, так сказать, дорогу в будущее и не давал жизненной вони ударить в нос. Мир вокруг казался палаточным лагерем, в котором люди жили только временно, пока город солнца не будет достроен. И о том, что этот лагерь существовал уже чуть ли не вечно, в апофеозные моменты наших космических иллюзий мы не вспоминали совершенно: по телевизору показывали старты ракет с Байконура. Это были моменты, когда оживали космонавты с фризов домов. В их скафандрах и капюшонах, с микрофонами у губ, они махали рукой телезрителям в последний раз, перед тем, как повернуться и пойти к белому фаллосу, который стоял наготове, целясь в темно-синее небо Казахстана.

Один аксессуар экипировки космонавтов казался мне особенно загадочным. Они несли с собой маленькие, пузатые чемоданчики, которые блестели на солнце сталью и титаном. Меня очень занимал вопрос, что же могло находиться внутри. Может быть, звездные карты? Кодовые таблицы? Секретное оружие? Запас кислорода для чрезвычайных ситуаций? Я долго не решался спросить об этом взрослых – по опыту зная, что после их объяснений мир редко становился интереснее. Когда я все же не выдержал, ответ был ошеломляющим. «Чемодан?» – переспросил один из сидящих у телевизора. «Так он для говна. Видишь, от него шланг к скафандру идет. Космонавты ведь тоже люди.»

То, что подобная система удаления отходов была важна, отрицать было невозможно. Но космонавт с чемоданчиком дерьма в руках казался мне таким немыслимым, что мой чистый звездный мир получил в этот момент явную трещину. С тех пор,

когда новый космонавт шел к своей новой ракете, мои глаза, не отрываясь, смотрели только на этот чемодан. Наверное, это зависело от того, что я вырос и давно заметил, что не только космонавты несли с собой этот чемодан, это делали все советские люди. (В дореволюционной России говорили, каждый должен нести свой крест – возможно, этот чемодан был атеистическим обрубком той метафоры.)

Более того, вся советская космонавтика уходила корнями в вонь ГУЛАГа, там сидел главный конструктор Королев, его чемодан был с тех пор всегда с ним. Символярий, который советские ракеты несли в космос (гербы со связками колосьев, вымпелы со звездами и так далее), был подделкой, в то время как это было очень точным символом, открывающим весь ужас: советский человек, построивший первые космические корабли и полетевший на них к звездам, навстречу обитателям других миров, не мог ничего предъявить им кроме чемодана, полного лагерного говна, тирании и темной нищеты. Чем больше я узнавал о мире, тем больше становился чемодан, и тем тяжелее было космонавту тащить его к ракете.

Поэтому меня не удивило то, что на борту советского шаттла «Буран» при его единственном запуске не было ни одного космонавта. Невидимый чемодан весил к тому времени так много, что для человека уже не нашлось места. Позднее, во времена Ельцина, оказалось, что этот универсальный символ существует еще в другой, глубоко фрейдистской инкарнации: как чемодан в банковском сейфе. Чтобы одни русские могли хранить свою инкарнацию в швейцарском банке, должны существовать другие русские, которые волокут другую инкарнацию вверх по обледенелой лестнице в свои дома где-нибудь в холодном Владивостоке – все это является как бы законом сохранения энергии. Чем толще один чемодан, тем больше входит в другой.

Наконец я понял, что в России нет ни коммунистов, ни демократов, националистов или либералов, нет ни правых, ни левых, как ни пытается убедить нас в этом телевидение. Есть только этот чемодан – невидимый главный реквизит всех происходящих в России драм. Это тот загадочный объект, с которым столкнулся «Курск» перед своей гибелью. В настоящий момент он сбрасывает станцию «Мир» с ее орбиты. И – кто знает – может быть, это тот кейс, который один президент наследует от другого, а генералы не перестают уверять нас в том, что это ядерный чемоданчик.

Однажды, чемодан и я сам были еще маленькими, я обнаружил в советской детской энциклопедии загадочный рисунок: белые линии зигзагом на черном фоне. Согласно подписи под рисунком, речь шла об осциллографически закодированных словах «СССР», «Ленин» и «Мир», которые посылали в качестве высокочастотных радиосигналов в космос. Мы, будущие космонавты того времени, давно выросли. СССР не существует уже несколько лет. Памятники Ленину убрали с постаментов и расплавили. Сейчас падает и «Мир» – а с ним и тот мир, в котором мы родились. И только те три слова-сигнала летят во Вселенную как лучи давно погасшей звезды, которая, уже не существуя, все еще видна на небе, и за этой видимостью нет ничего, кроме пустоты и счастливых случайностей.