Чтение онлайн

Оуэн погрузился в мир за гранью усталости, где мучительная боль в руке стала сладостной наградой, а близость к новой жизни — даром, возвысившим его над страхами, надеждами и мелкими заботами тех, кто его окружал.

А еще он забыл о своем вымышленном имени.

— Месье де Монтгомери! Королева требует вас к себе.

— Королева? — Неожиданно он вспомнил, кто он такой и где находится. Терпение не было отличительной чертой Екатерины Медичи. — Почему?

Шарль, отец одной живой девочки и одной мертвой, побледнел как полотно. Он изобразил на лице подобие улыбки и ответил:

— Королева узнала о нашей… радости. Она хочет взглянуть на молодого доктора из Шотландии, который сумел

привести в мир живую девочку.

Оба ребенка были девочками. Живую родители были вынуждены назвать Викторией, в честь больного принца, осчастливившего своим появлением на свет королеву Франции Екатерину и Генриха II, ее мужа.

Здесь-то и крылась проблема. Сестра короля, вдовствующая королева-мать Шотландии, являлась самым могущественным союзником Франции в сложных политических войнах и воевала с Европой. Ее дочь Мария, официальная королева Шотландии, жила во Франции, вверенная заботам своего дяди, а при французском дворе находилось шотландцев ничуть не меньше, чем самих французов, и любой из них мог в первые минуты разговора догадаться, что шотландец с полосами морковного цвета и опасными для дам глазами, которые при определенном освещении казались карими, а порой становились зелеными, мало что знает о Шотландии, о ее народе и политике.

Если они поймут, что он англичанин, его могут отправить в Англию, чтобы там предать суду за ересь. Или пригласить одного из представителей его преосвященства Папы Павла IV, чтобы он свершил правосудие прямо здесь. Инквизиция активно действовала во всей Европе, в том числе и во Франции. В любом случае он умрет на костре, если ему повезет, или под пытками, если удача от него отвернется.

Седрик Оуэн поднялся на ноги и потянулся за своей рубашкой, которую аккуратно положил на комод в углу комнаты. Он никогда не придерживался моды, принятой в Лондоне и пробравшейся в Кембридж — двор в миниатюре.

Французский двор даже больше английского славился своим трепетным отношением к одежде, а королева являлась законодательницей моды. Оуэн окинул себя придирчивым взглядом. Панталоны были чистыми, но это лучшее, что про них можно было сказать; ткань хоть и самая хорошая, какую удалось достать в Кембридже, но домотканая, она вряд ли могла произвести впечатление на самых роскошных аристократов Европы. Зато плащ из коричневого бархата отлично сочетался с костюмом такого же цвета. Оуэн вспомнил — и теперь пожалел, — что поверил дочери торговца тканями, уверявшей его, будто этот цвет прекрасно подходит к цвету его глаз. Правда, плащ вместе со шляпой все равно остался у него дома.

Он поднял глаза и обнаружил, что на него смотрит Шарль.

— Королева будет снисходительна к вашему внешнему виду. Ей важны ваши умения, а не демонстрация мастерства вашего портного.

Оуэн низко поклонился, потому что это было легче, чем говорить, и показал на дверь. На пути к ней они миновали маленький гроб, в котором лежало тельце младенца.

Седрик Оуэн ни разу в жизни не был при дворе. Он шагал по коридорам, по сравнению с которыми коридоры его родного Кембриджа казались серыми и непримечательными, а ведь он считал их великолепными. Они поднялись по бесконечным лестницам, и в конце концов его завели в переднюю перед спальней маленького принца: обшитое дубовыми панелями помещение, где пахло серой и маслом розмарина и едва различимо — розовой водой и болезнью. Ставни на окнах были закрыты с одной стороны, чтобы не впускать внутрь вечернее солнце, и открыты с другой, так что в комнате гулял легкий ветерок, что само по себе показалось Седрику Оуэну чудом.

В одном углу комнаты столпились несколько мужчин средних лет, которые, судя по всему,

считали, будто длинные бороды и черные одеяния придают им ученый вид. Оуэн заметил их краем глаза и решил, что они не представляют для него опасности.

Все внимание в комнате было приковано к королеве, облаченной в шелковое платье цвета слоновой кости, с бантиками на талии и по подолу; алмазы, чья стоимость вполне могла составить выкуп за императора, украшали ее волосы и шею. Оуэну хватило одного взгляда, чтобы понять, что ее величество недавно плакала, хотя фрейлины, занимавшиеся ее внешностью, постарались это скрыть при помощи косметики.

Как профессионал, он не мог не восхититься выдержкой королевы. Прошло всего два месяца после родов, но Екатерина Медичи выглядела так, словно миновало два года. Весь двор знал, что ее муж, король Франции, обожает свою любовницу Диану де Пуатье, а с женой спит, исполняя свой долг, чтобы дать наследников короне. То, что брошенная женщина может выглядеть так царственно, как выглядела она в данных обстоятельствах, являлось очередным свидетельством ее воспитания в семье Медичи. Власть порождает власть, а Медичи никогда не страдали от ее отсутствия. Сейчас она окружала королеву ореолом, делая всех остальных маленькими и незначительными.

Оставшись перед королевой в одиночестве, Седрик Оуэн низко поклонился и смущенно стоял, опустив глаза и сложив перед собой руки, не имея ни малейшего понятия, как вести себя в присутствии королевы.

— Ты можешь на нас посмотреть. — Она великолепно говорила по-французски, лишь с едва заметным итальянским акцентом. — А затем ты осмотришь нашего сына и скажешь нам, какие еще можно использовать методы, чтобы его вылечить.

— Миледи… Ваше величество… — Неожиданно Оуэну отказало его знание французского. — Я принимаю роды и даю лекарства, которые, по моим представлениям, могут помочь моим пациентам. Я обращаюсь к небесам за мудрым советом, а также изучаю сущности мужчин и женщин, чтобы вернуть их в равновесие. К сожалению, я не обладаю умением лечить детей. Ваше величество собрали в этой комнате гораздо более опытных и достойных лекарей, чем я.

Среди одетых в черное мужчин, которые делали вид, что не слушают их разговор, пронесся легкий шорох. Оуэн понял, что вряд ли сумел завоевать их расположение.

— Никому из этих людей так и не удалось избавить нашего сына от лихорадки, я уже не говорю о том, чтобы вылечить его совсем. Мы желаем, чтобы ты посмотрел на него свежим взглядом и оценил его состояние. Говорят, что ты не считаешь телесные жидкости главным показателем при постановке диагноза.

Это было спорным заявлением и чуть не стоило Оуэну обучения в Кембридже. В комнате повисло напряжение, хрупкое, словно тонкий лед, что может проломиться от одного неверного движения.

Где-то в глубине сознания Оуэна, неслышный для других, родился высокий, прозрачный звук — предупреждение голубого камня.

Всякий раз, когда он это слышал, его жизнь круто менялась.

Он вздохнул, вытер вспотевшие ладони о полу рубашки и сказал:

— Ваше величество, я считаю, что Парацельс [2] был прав и что жизнь определяется равновесием трех элементов: солей, серы и ртути. Я продолжаю полагаться на проверку шести пульсов на каждом запястье, но даю им объяснение другим, новым языком. Оценка качества телесных жидкостей играет свою роль, но не является единственным и полным объяснением законов жизни.