Чтение онлайн

Анну вопрос поставил в тупик. Но она не стала сильно напрягаться в поисках ответа, а честно призналась, что не знает, как такое могло произойти.

— Причина, видите ли, в том, что осел не привязан. Ведь слово «привязь» вовсе не указывает на то, что осел к чему-то привязан. Вот и в случае с этими письмами — то, что мы не понимаем написанного, вовсе не означает, что информация зашифрована.

— Вы хотите сказать, что Маннергейму руны потребовались просто для отвода глаз, а место, где спрятан клад, он указал как-то по-другому?..

— Я, сударыня, говорю вот о чем: руны — это не просто алфавит, каждая из них сама по себе —

смысловой объект. Как иероглифы. В Средние века на севере Европы руны почитались священными — рунические знаки наносили на корабли и дома, оружие и различные амулеты. Даже на простую утварь — глиняные горшки, в которых варили похлебку. И сегодня есть немало людей, увлеченных сакральным, мистическим смыслом рун.

Мне кажется, что Маннергейм вполне мог использовать именно этот, изначальный, смысл рунических знаков. Кстати, в Германии тридцатых-сороковых годов прошлого века существовала специальная организация — «Анэнэрбе» — «Наследие предков». Это было нечто среднее между научным институтом и тайным обществом. Сотрудники этого заведения занимались изучением разнообразных сверхъестественных явлений. И руны, с их подачи, были очень популярны — этакие государственно-утвержденные мистические символы. Например, войска СС носили в петлицах пиктограмму молний — так вот, это не что иное, как сдвоенная руна «зигель». Знак, как это ни парадоксально, символизирующий победительную, светлую силу Солнца… Финляндия в ту пору союзничала с Германией, существовали разнообразные тесные связи. Поэтому можно предположить, что для финских военных руны тоже не являлись тайной за семью печатями. Почти уверен, что над этим стоит поразмыслить. Вы не находите?..

— Да, наверное, большое спасибо за помощь.

— Э нет, милая барышня, как говорил булгаковский Мышлаевский — «из спасибо шинели не сошьешь». Считаю, что вполне заслужил скромный гонорар. А будет он таким — вы мне даете слово непременно рассказать, чем закончатся поиски маннергеймовского клада. Согласны?

Анна, улыбнувшись, кивнула, и Мардерфильд, прощаясь, поднялся из кресла и даже слегка поклонился:

— Вот и прекрасно, буду с нетерпением ожидать. Au revoir, милая барышня!..

— Merci beaucoup — и до встречи! — гордо ответила Анна, но ее беглый французский остался не замеченным — Мардерфильд, хищно поблескивая стеклами пенсне, уже вновь разглядывал с плотоядной усмешкой высокохудожественную голландскую подделку.

Анна довольно быстро нашла выход из душных эрмитажных коридоров на Дворцовую набережную. Здесь она с удовольствием вдохнула свежий воздух с близкой реки.

Летним Петербургом правили беззаботность и веселье. Маленькие отражения щедрого солнца сверкали повсюду — на свежей зелени лип, в объективах туристских камер, на длинном белом свадебном лимузине.

Анна невольно поддалась этому общему настроению праздника. Смерть деда и непростые отношения со Стасисом, сгоревшая квартира и неприятности на работе — все заботы и тревоги на время куда-то отодвинулись. Она легко вздохнула и пешком отправилась на другой берег Невы, в Военно-медицинскую академию, проведать Димку Воскобойникова.

Накануне прооперированный, он уже вполне бодро передвигался. Правда, пострадавший глаз, а с ним и полголовы закрывала устрашающих размеров повязка. Анне вдруг — ох уж эти женские рефлексы! — до того стало его жалко, что она собралась всплакнуть, но Димка помешал. С неодобрением оглядев здоровым глазом принесенные Анной виноград

и йогурт, он тяжело вздохнул:

— Хорошая ты, Анька, и вроде не глупая… Ты только не обижайся, но разве могут раненому мужику доставить утешение йогурт и виноград, а?..

Плакать сразу расхотелось, и она гордо заявила, что участвовать в нарушении лечебного режима не намерена, а потом чмокнула Димку в свободную от бинтов щеку и отправилась по набережным на Петроградскую сторону.

У Сампсониевского моста она на мгновение задержалась. Серый, хищно заостренный корпус крейсера никак не вписывался в плавный изгиб, образованный слиянием Невы с Большой Невкой.

Суровая простота «Авроры» звучала диссонансом строгому великолепию петербургских набережных.

…Я вернулся к дневнику азиатского путешествия, потому что события последних недель связаны со случившимся в Тибете почти десять лет тому назад. Все эти годы служебных странствий — сперва в Польше, где я командовал полком и кавалерийской дивизией, и позже, на фронтах Мировой войны, — меня не оставляла тайная надежда. Я предпринимал попытки разыскать дорогую моему сердцу Екатерину.

Тяжким бременем не уплаченного долга сопровождала меня невозможность вернуть в Лхасу волей случая оказавшуюся у меня реликвию.

Летом 1917 года я получил звание генерал-лейтенанта и был назначен командующим VI кавалерийского корпуса, в который входила и бывшая моя 12 дивизия.

Корпус вел оборонительные бои в Трансильванских Альпах. Обстановка на фронте и в России в целом создалась тяжелая и взрывоопасная.

Революция распространялась как лесной пожар. Повсеместно царствовала анархия. Солдатские советы проводили бесконечные митинги. Командиры, озабоченные порядком во вверенных им частях, подвергали свою жизнь опасности — офицеров арестовывали и даже расстреливали. Дезертирство подтачивало силы армии. Военное руководство бездействовало.

Обнадеживающие перемены появились лишь с назначением моего друга генерала Лавра Корнилова командующим Юго-Западным фронтом. С целью наведения порядка он применил суровые меры — запретил митинги, создал специальные подразделения для отлова дезертиров. Нерешительные командиры безжалостно увольнялись. Восстановили военные трибуналы с правом вынесения смертных приговоров. Это принесло плоды — паническое бегство частей прекратилось, наступление противника остановили.

Но ситуация в войсках ухудшалась с каждым днем, и я все яснее понимал бессмысленность дальнейшего пребывания на службе в российской армии.

Принять окончательное решение помог случай. Однажды во время лихой скачки подо мной убили жеребца. Выстрел раздался со стороны позиции, занятой русскими частями. При падении я сильно повредил ногу и, воспользовавшись этим происшествием, получил направление на лечение в Одессу.

С грустью попрощавшись с наиболее близкими и доверенными офицерами, я поблагодарил их за верную службу и в сопровождении Григория Малоземова покинул фронт.

В шумной и веселой Одессе, как это всегда случается с прифронтовыми городами, собралась самая разнообразная публика. Среди постояльцев гостиницы «Лондон», где я остановился, была представительница британского Красного Креста леди Мюриель Паджет. Она уговорила меня принять участие в сеансе предсказаний своей приятельницы-ясновидящей. С большим недоверием относясь к подобным «чудесам», я все же согласился.