Чтение онлайн

Проговаривая свои мысли, Ахатта мучительно краснела, а потом кровь отливала от худых щек, и она вызовом смотрела на темную неподвижную фигуру подруги. Было бы легче ей, если бы Хаидэ закричала, осыпая проклятиями. Но сидит, как степной древний истукан. Но хоть не качает с состраданием головой, одаривая жалостным взглядом…

После обеда, его Ахатта накрыла себе за маленьким столиком и медленно сжевала полмисочки квашеной зелени, заедая ее куском вареного мяса, она ушла в кладовую, достала с тайной полки

коробку, которую вернул ей пастух с наставлениями. И положила туда припасенный кусок смолы с дикой вишни, за которой ходила в лес одна. Для нужного запаха и вкуса смола три дня вымачивалась в смеси собачьей мочи и отваре болиголова. Тека за хлопотами вряд ли почует подмену.

А потом ушла к постели и легла вытянувшись. Положила на живот руки и стала ждать, слушая накатывающие тягучие схватки. Солнце снаружи, постояв в зените, медленно стало клониться к воде, пуская вниз марево красного предвечернего света. И по мере того, как темнели отверстия в потолке пещеры, схватки приходили все чаще, и боль становилась резче. Ахатта застонала, смеясь и соскребая потной рукой со лба прилипшие волосы. И услышав, как у двери в пещеру осторожно завозилась Тека, просовывая под висящий ковер круглую лохматую голову, стала, морщась, снимать холщовую рубаху.

— Ой-ой, — мастерица забегала у постели, переваливая сбоку набок круглый живот, — чуть не опоздала! Казан-то нагрела? Водички скоро надо. Да нож у тебя где?

— Тека, возьми смолу, на полке, — прошелестела Ахатта, и когда та раскрыла коробку, закричала освобожденно, так что по стене пещеры побежали вспугнутые слепые многоножки. Тека сунула смолу в рот и кинулась к ней, не замечая, как медленно раскрывается под каменной аркой граненый глаз, полный клубящегося тумана.

Ахатта кричала, извиваясь на постели, Тека причитая, вытирала ей мокрый лоб и выравнивала ноги, похлопывала ладошкой колышущийся живот, напевая родильные песни. А туман, стекая вдоль трещин, лениво крался по каменному полу, стелился по старым коврам, подбираясь к ногам умелицы. Цепляясь бесплотным плющом, вскарабкался по бокам, по животу и, добравшись до шеи, охватил ее легкой петлей, завернулся множество раз и, вставая сам на себя, полез к носу и рту.

— Ты дыши, дыши, вот так, — Тека раскрыла рот, несколько раз глубоко вдохнула-выдохнула. И замолчала, широко раскрыв недоуменные глаза. Ахатта, которую отпустила очередная схватка, жадно смотрела, как глаза умелицы затуманиваются, шарят вокруг, не видя. Превозмогая боль, села, крепко держа подругу за руку.

— Пойдем, Тека. Пойдем.

— Да, — согласилась та и засеменила следом, тыкаясь в ягодицы Ахатты торчащим животом.

Идя по узкому лабиринту, Ахатта говорила, оглядываясь, стонала, но продолжала говорить сквозь зубы:

— Там в сердце горы один сплошной мед, сестра. Пчелы сосут его из белых цветов. Ты умелица, значит, когда-то сама была там. Была?

— Да, — мертвым голосом отзывалась Тека.

— Значит, и ты лежала под цветами, низкая. Ну что ж, твое время давно прошло. Жрецы брали тебя для забавы, когда твое тело еще не рожало крикливых тойров.

— Да…

— Не каждой дано

остаться там навсегда. Тебя вышвырнули. А я — стану богиней!

— Да.

Схваченная болью, Ахатта привалилась к корявой стене, бросив текину руку. И испугалась, а вдруг та очнется и убежит обратно. Но Тека стояла, как пень. А потом, услышав стон сестры, шагнула к ней и отерла холодный лоб Ахатты. Та вздрогнула, пораженно глядя на спящую, но пришла новая схватка, свирепо вгрызаясь в живот, и Ахатта, откинув текину руку, качаясь, пошла вперед.

Жрецы ждали, выстроившись полукругом, лицами к центру пещеры, куда падал сверху дымный столб света. Жужжали пчелы, что-то медленно ахало и бухало, замолкало и убыстрялось, как тяжкая капель. И схватки Ахатты, приноровляясь, следовали за тяжкими ударами — то быстрее, те медленнее. Жужжание становилось громче, и вот высокая грузная фигура повернулась. Пастух, растягивая в улыбке красные губы, пошел навстречу женщинам, простирая обнаженные руки с провисшими дряблыми мышцами. Он был замотан в кусок белого полотна, затянутого поясом, и на жирной груди дышал, открываясь, серый глаз в черных резких линиях шестигранника. Прочие, тоже обнаженные по пояс, не поворачивались, замерев на границе дымного света и рассеянного мягкого сумрака, полного пчел и ласточек.

— Приветствуем тебя, о великий нерожденный, — пропел Пастух, подойдя вплотную и кладя ладони на высокий живот Ахатты, — наш ключ, наше сокровище, жезл нашей воли.

Он сунул руку к горлу Теки, брезгливо сложив губы, небрежно мазнул пальцами ее набухшую грудь. И больше не обращая внимания на застывшую умелицу, мягко взял за руки Ахатту.

— Посмотри на купель рождения бога, высокая мать. Тысячи тысяч пчел трудились над сладкой пыльцой, носили ее в свои гнезда, сотворяя родильный мед. Только тебе предназначен он. Сотни земных лет наполнялась купель. И до следующей купели никто из нас не доживет.

Жрецы расступались, пропуская Ахатту. Она остановилась на каменном краю, глянула вниз, забывая о почти непрерывных схватках. Гладкие ступени, начинаясь от ее босых ног, вели в шестиугольный бассейн, ниже шестой ступени наполненный янтарным медом. Он лежал, блистая переливами и волнами под гладкой поверхностью. И, Ахатта затаила дыхание, — был живым. Будто под мягким стеклом, толща дышала, перемещалась, закручивала ленивые толстые петли, уходя в неизмеримую глубину, а потом, возвращаясь к поверхности, выносила снизу неподвижные тельца ласточек с растопыренными крыльями, маленьких лесных зверьков, серебряных рыб с навечно загнутыми в сторону хвостами. И, показав свои мертвые сокровища, снова лениво утаскивала их в глубину.

— Шесть ступеней к полной и беспримерной сладости…

— Шесть, — произнес жрец-Охотник. Качнулись длинные серьги.

— Шесть, — прошептал Видящий Невидимое, кивая холодным лицом.

— Шесть, шесть, — эхом повторил каждый жрец.

— Поставь свою ногу на первую. Ты уже проходила их все, отдавая жрецам свое тело. А сейчас ты принесла нам ключ, жезл нашей воли.

— Я принесла бога, — напомнила Ахатта, ставя ногу на первую ступень.