Книга
Шрифт:
Колтунов приподнял плечи и тоном начальника заявил:
– Успеешь, не лезь!
Юдин удивился, отступил на шаг; они были приятелями, и Колтунов никогда не говорил так грубо.
– Я схлопотал - мне и читать первому, а вы - после!
– добавил Колтунов сухо и сердито.
Это и меня обидело: раньше читали вслух, все вместе, или читал тот, у кого было свободное время. Книгу держали всегда на виду, в телеграфной.
– Ты что форсишь?
– спросил Юдин" а Колтунов ответил еще более сердито:
– Отстань! Я хочу читать для отдыха души, и не
Он запер книгу в ящик своего стола и до КОНЦА дежурства не разговаривал с нами, гневно озираясь, слоено испуганный чем-то. Когда он, кончив дежурство, уходил к себе, Юдин сказал ему:
– Ляжешь спать, положи книгу на видном месте, я зайду, возьму ее...
Он не ответил, только усмехнулся.
Около полуночи Юдин предложил мне:
– Пойди-ка, возьми книжку, он, наверное, дрыхнет уже.
Днем часа полтора непрерывно хлестал землю обильный дождь, затем снова на вымытом небе явилось знойное солнце, щедро согрело землю,- теперь в степи было темно и душно, как в бане. Среди черных туч, в глубоких синих ямах, тускло светились золотые звезды,- в эту ночь все они казались угасающими. Предо мною, как бы указывая путь, прыгала лягушка; вдали гудел поезд; с водокачки доносилась тихая песня кочегара-еврея, косоглазого человека, с печальной улыбкой на красных губах,- кажется, ничто не могло стереть эту улыбку с его острого смуглого лица. Из окна квартиры Колтунова изливался желтый свет, падал на землю, показывал в темноте штабель шпал и тонкий ствол тополя. Сквозь кисею, натянутую в раме окна, я видел Колтунова: он сидел за столом в ночном белье, облокотясь, согнувшись, запустив пальцы в рыжие волосы. Его острый небритый подбородок судорожно вздрагивал, и на книгу, лежавшую между локтями, капали слезы,- при свете лампы было хорошо видно, как они падали одна за другою,- мне казалось, что я слышу мокрые удары о бумагу. Нехорошо видеть человека, когда он плачет...
Кроме лампы, на столе стояла едва початая бутылка водки и тарелка с куском соленого арбуза. В плетеном кресле спала девочка, свернувшись калачиком; лицо ее было сплошь закрыто кудрями, виден только рот, удивленно открытый. Глубже в комнате было так же темно, как в степи, а освещенное пространство напоминало пещеру в черной горе.
Колтунов выпрямился, посмотрел в окно. Его незначительное лицо, обтаяв в слезах, казалось еще меньше и незначительнее. Вот он поднял книгу над лампой и стал сушить слезы; посушив и потрогав пальцем страницу, снова качает книгу над огнем, а из глаз его всё катятся слезы, застревая в усах.
Я ушел встречать поезд и, встретив, сказал Юдину:
– Не спит, все еще читает...
– Скотина!
– ворчал телеграфист, выстукивая отправление,-Приятель! Все мы приятели до первого вкусного куска.
Перед рассветом я снова стоял под окном, разглядывая сквозь кисею маленького рыжего человечка. Он, должно быть, спал; голова опустилась на грудь, руки бессильно лежали на коленях, Лампа погашена, но горит свеча в медном
Я тихонько прорвал кисею, просунул руку в дыру. Колтунов вскочил на ноги, схватил подсвечник, размахнулся и заорал диким голосом:
– Прочь! Убью!
Свеча погасла, но я все-таки видел незнакомое, искаженное лицо. тотчас утонувшее во мраке.
Через минуту он спокойно и грубо спросил:
– Это кто?
– Я За книгой.
– Не дам...
Я постоял под окном еще минуту, глядя в степь, на восток. Там. за тучами, всходило солнце; на желтом пятне зари маячил маленький черный всадник; по земле за ним серым облаком ползла отара овец.
Все это - знакомо, все это было. Как хорошо смотреть в книгу и видеть перед собою другую жизнь!..
Дня четыре Колтунов дразнил нас книгой: принесет ее на станцию и читает один, а когда мм попросим - издевается:
– Встаньте на колени - дам!
Юдин увещевал его:
– Дурак, вспомни, сколько мы давали тебе книг!
– Ну, так что
– Ты читал же с нами?
– Вставай на колени!
Он был противен и жалок, он сам, видимо, чувствовал это и. наперекор себе, все более упрямо дразнил нас. Читает и время от времени надает разные восклицания.
– Потеха! Вот как!
Эти словечки еще более распаляли наше любопытство, нашу жажду познакомиться с книгой. Мы так невзлюбили его, что даже на девочку перенесли чувство, вызванное ее отцом. И, когда она, любимая" подбегала к нам, мы холодно отстраняли ее, надеясь хоть этим досадить ее отцу.
Я до сего дня помню, с каким недоумением смотрели на меня и Юдина темные глазки девочки, как вздрагивал, в улыбке огорчения, ее алый рот, похожий на цветок
И Колтунов видел это. Но он только усмехался и дергал себя за усы нервным движением руки.
– Хочется почитать, мальчишки?-спрашивал он, пряча книгу в стол.- А я не дам ..
– Ударю я его,- грозил Юдин, задыхаясь и бледнея.- Вот что: книгу эту не брать у него, хоть и даст,- не брать! Ладно?
Я соглашался:
– Ладно.
– Даешь слово?
– Даю.
Смешно вспомнить об этом теперь, но в те дни я искренно страдал и боялся чего-то, потому что в груди порою вскипала такая ненависть к человеку, что от нее кружилась голова и перед глазами мелькали красные пятна.
Вся станция видела, что мы. трое друзей, поссорились, все слышали, как Колтунов издевался над: нами, все чего-то ждали от нас и что-то внушали нам, безмолвно, пытливыми взглядами, усмешками.
Кончилось это очень просто: утром Колтунов пришел на дежурство, бросил журнал Юдину и сказал;
– На, читай...
Телеграфист схватил книгу на лету и тотчас молча воткнул большой нос в оглавление.
Ночью я читал вслух Юдину незначительный рассказ о том, как хорошая женщина ушла от дурного мужа на работу для общества, для мира,- читал и думал: