Чтение онлайн

Хирургические аборты не в моде. Миром правят медицинские препараты. Большая часть женщин использует медикаментозный аборт — травит зародыши химией. Это похоже на подсадку на наркоту. Только без права выбора. Человеческий зародыш подсаживают на иглу и доводят до смерти.

Иногда мне кажется, единственное, что мы умеем делать действительно хорошо, это изобретать всё более изощрённые способы стереть себя с лица Земли.

— Блядская сила! — ругается Саркисян.

Аборты — главная причина материнской смертности. Осложнения возникают при 86 %

абортов. Например, перфорация матки — травма стенок матки инструментами, вводимыми в её полость. Или возможность того, что плодное яйцо останется в полости, а это требует повторного выскабливание стенок и проведения антибактериальной терапии. Или инфекционные осложнения: воспаления слизистой оболочки матки, околоматочной клетчатки, придатков матки или брюшины малого таза, сепсис.

К широко распространённым последствиям аборта относятся воспалительные заболевания половых органов, гормональные нарушения, эндометриоз, дисфункция яичников и бесплодие. Впрочем, пока это никого не останавливало.

Из промежности Лены идёт кровь. По её лицу — слёзы. Наверное, женщина чувствует, когда убийство её ребёнка идёт не так гладко, как задумано.

Уверен, ребёнок тоже чувствует боль. Разница лишь в том, что он не может сказать об этом. Так принято: если у тебя нет голоса, то ты со всем согласен.

Гинекологи приводят выкладки исследований. Реакция головного мозга ребёнка в ответ на болевые стимулы регистрируется в таламусе в период между девятой и десятой неделями. Чувствительный лицевой нерв обладает всеми своими составными частями уже у четырехнедельного эмбриона, а в семь недель он отдергивает или отворачивает свою голову от болевого стимула так же, как и на всех других стадиях жизни. Кожные чувствительные рецепторы возникают в околоротовой области плода на седьмой неделе беременности. И без выкладок ясно: ребёнок в утробе чувствует боль. Адскую, продолжительную, раздирающую боль.

Саркисян вводит в промежность Лены щипцы. Они должны захватить части тела ребёнка. Не вижу никакой диагностической аппаратуры рядом. Думаю, что захват будет осуществляться наугад.

— Сукаааааааааа! — вопит Лена.

— Дышите глубже. Тяну, — голос Саркисяна абсолютно спокоен.

Я чувствую к этому человеку смесь отвращения и уважения. Отвращение порождено его грязным промыслом, уважение — спокойствием, с которым он творит его. Если бы мои товарищи по партии увидели бы его со щипцами в руках, то сразу бы нарекли «убийцей русских детей».

Ярлыки — удобная штука.

Саркисян извлекает из Лены окровавленный комок. В нём я не вижу то, что зовётся ребёнком. Щипцы вновь входят в Лену. Теперь они должны охватить оставшиеся части ребёнка. Содержимое Лены представляется мне наполнением консервной банки, где в кучу свалены части рыбы: мясо, хребет, чешуя. Только здесь всё куда отвратительнее. Я узнаю крошечные ручки, ножки. Узнаю и отворачиваюсь.

После работы щипцов начинается выскабливание. Его задача — полностью очистить Лену от ребёнка. От того, что звалось им

когда-то. Следом в дело вступит насос.

Многие считают, что аборт не может считаться убийством. Это их право, но здесь, рядом с Леной, держа её за руку, меня не покидает уверенность — я стал свидетелем чудовищного убийства. Только жертва не могла кричать или звать на помощь. Ей не дали ни одного шанса на борьбу.

В России в год производится более восьми миллионов абортов. На сто родов приходится почти четыреста абортов. Россия лидирует среди всех стран мира по статистике абортов.

Мы выходим с Леной от Саркисяна. В тот же день. Здесь не принято сопровождать после абортов. Я говорю:

— Ты веришь в Бога?

— Можно ли верить после такого? — вздыхает Лена.

— Только после такого и можно, — улыбаюсь я.

Слишком много мёртвых вокруг. Мёртвых внутри. Мёртвых снаружи. Хочется прикоснуться к кому-то живому, чтобы почувствовать себя живым.

И я, с запозданием приняв приглашение на ужин, звоню в дверь Нины, чувствуя вонь мочи в её подъезде. Рядом с её квартирой кто-то вывел красным «блядь».

Нина открывает дверь. На ней серые обтягивающие брюки и белая блузка. Она смотрит на меня своими влажными, собачьими глазами и приглашает войти.

У кухонного стола суетится Инна. На ней вновь красная юбка. Наверное, у неё их много, вот и меняет, думаю я.

Они подготовились к моему приходу. В квартире Нины идеальная чистота. На кухонном столе, накрытом накрахмаленной скатертью, жареная картошка с уткой, фаршированной яблоками, салаты, колбасная и сырная нарезки, маринованные шампиньоны и малосольные огурчики.

Мы усаживаемся. Едим, пьём охлаждённую водку и беспечно болтаем о всяческих пустяках. Становится легко и спокойно. Словно вернулись те времена, когда я встречался с людьми для общения, а не для того, чтобы принести смерть.

Переходим в комнату, прихватив с собой кремовые пирожные. Оказываемся в постели. Когда Инна склоняется над промежностью Нины, я вспоминаю, что у второй вырезан клитор. Мои движения становятся медленными и вялыми.

Клитор отвечает за сексуальное удовольствие, кроме этого у него больше нет никаких функций. Его удаление — древний ритуал. Фрейд видел в этом окончательную феминизацию. Для чего Нина отдаётся мне, если секс для неё, как мир для слепого или глухого, потерял прежнюю многогранность?

Если верить сексологам, фригидные женщины занимаются сексом снова и снова не для того, чтобы наконец-таки поймать оргазм. Наоборот, они лишний раз хотят убедить себя в том, что он им не доступен.

Мы лежим в постели и пьём «Чёрный доктор». Я должен спросить:

— Вы смогли бы убить человека?

— Я бы убила мать, — не задумываясь, отвечает Нина.

Не слушаю её, обращаюсь в пустоту:

— Мне кажется, убить можно лишь, родившись с этим правом.

— Животные убивают каждый день, — говорит Инна.