Клювы
Шрифт:
И было изумление. И была смерть.
3.3
Улица круто взбиралась вверх. Фонари. Декоративные тротуарные столбики. Банкомат, втиснутый в старинное здание. Хромированная гусеница припаркованных автомобилей. Под решетками ливневки — мусор и тайны пражских подземелий.
Зашумели вертолетные лопасти, Филип задрал голову. В узкой полосе между кровлями зданий пролетела железная стрекоза с маркировкой Policie на борту.
Такой же вертолет, но поменьше, жужжал в его голове. Перемалывал лопастями мозговое
Вдруг эта пружинистость и какая-то… алчность до действий в мышцах — признаки непоправимых роковых изменений, перелопативших организм?
Он энергично потрепал редеющие волосы.
Над стриптиз-клубом мерцали неоновые буквы. Пахло карри из вегетарианского ресторана.
С улицы, забитой праздными гуляками, Филип попал в пустынный полуночный мир черных дворов, лабиринт из трех-, пяти— и семиэтажных домов, где социалистические коробки лепились к красночерепичным домишкам девятнадцатого столетия. Здесь, в мансарде, расположилась мастерская художника Сороки.
«Не теряйте связи с друзьями», — советовал психолог.
Войдя в мастерскую, Филип пожалел, что вообще выбрался из дому. У Сороки был аншлаг. Многочисленные комнаты под скатами крыши заполнила пражская богема. Посетители бродили вдоль картин, многозначительно цокали языками, пили глинтвейн из пластиковой посуды.
— Сколько лет, сколько зим! — обрадовался Сорока. Филип вытерпел пытку объятиями. — Как хорошо, что ты согласился прийти. Давай наливай себе выпивку. Я скоро присоединюсь.
Филип буркнул что-то, взял кувшин со стола, оплескал алкоголем туфли.
— Вам помочь?
Женщина лет сорока подплыла из тумана. В мастерской курили кальян, электронные сигареты, марихуану.
— Спасибо, я справлюсь.
Женщина смотрела на Филипа внимательно. У нее было худое костлявое лицо, волосы выкрашены в синий, под цвет пролетевшего над кровлями вертолета.
— Ваша фамилия Юрчков?
— Точно.
— О! — Синевласка всплеснула руками, зазвенела перстнями и браслетами. — Я — ваша поклонница. Видела работы в «ДОКС Центре».
— Что ж, спасибо, э…
— Вилма.
— Спасибо, Вилма, — пожал он сухую кисть.
— Вы давно не выставлялись. Готовите что-то новое?
— Нет. — Филип отхлебнул напиток. Во рту запершило. Хозяева переборщили с имбирем.
— Очень жаль. По-моему, вы — из лучших. Ваши картины чувственны, в них есть страсть, как у того парня, что рисовал мясные туши.
— И опять спасибо.
Вилма окольцевала его локоть, увлекала в облака пара. На стенах корчились абстрактные формы, перетекали друг в друга вязким пластилином. Мерещилось, вот-вот они польются из рам, закапают на пол. Вокруг материализовывались смутно знакомые люди, здоровались, хлопали панибратски по плечам.
— Вы словно
— Мало выпил. Мало спал.
— Бессонница? Кто-то говорил, что бессонница — бич честных. Только подлецы спят спокойно.
Во мгле скользнула копна рыжих волос. Филип автоматически шагнул следом. Рыжая повернулась чужим профилем, зашпаклеванным косметикой. На экране в углу желтые персонажи путешествовали по желтому миру обезумевшей геометрии. Филип идентифицировал фильм: «Кабинет доктора Калигари» двадцатого года.
Яна обожала кино и научила мужа наслаждаться немым кинематографом.
Инфернальный гипнотизер подчинил своей месмерической воле лунатика Чезаре. Чезаре спит вот уже двадцать три года, но во сне по приказу гипнотизера совершает злодеяния. Напрасно герои пытаются разбудить сомнамбулу… Зрителя не побалуют хеппи-эндом.
— Что вы сказали? — Филип переключился на собеседницу.
— О, милый мой, вам надо помочь. — Вилма коснулась висящего на цепочке кулона: серебряного кувшина. — И у меня есть снадобье. Идем.
Она потянула его за руку. Мимо одурманенных лиц, доброжелательных улыбок и гнетущих форм.
В ванной, на корзине с грязным бельем, дрых перебравший спиртного толстяк.
Филип наблюдал за манипуляциями Вилмы. Она высыпала на ободок раковины щепотку порошка, банковской картой выровняла его в линию.
— Кокаин? — спросил Филип.
— Лекарство. — Она вручила Филипу фиолетовую купюру. — Прошу.
Он помешкал. Склонился и приставил к ноздре «Масарика» [6] . Прежде ему не доводилось нюхать наркотики.
Спящий толстяк закряхтел на плетеном троне. Филип вдохнул порошок, смел с фаянса гранулы.
6
Томаш Гарриг Масарик — чешский социолог и философ, изображен на купюре в пять тысяч крон.
Будто фейерверк взорвался за переносицей, искры подожгли хворост в черепной коробке.
— Ух ты! — Он потер нос, блаженно ухмыляясь.
— Я же говорила!
Вилма уже сооружала вторую дорожку.
Вертолет, терроризирующий сознание, улетел. Теперь внутри Филипа извивался искрящийся провод.
— Тебе лучше?
— Лучше, лучше, лучше…
Они вошли в кальянную пелену. Нюх и зрение обострились. Филип видел каждый мазок краски, каждый угорь на щеках богемы. Слышал, как хохочет Калигари, пускай фильм и был немым.
Твари вылезали из рам, ползали у ног. Гибкие, рыхлые, ноздреватые. Минутные стрелки мчались по циферблату. Вилма танцевала под невразумительный микс джаза и стука зубов о стаканчики.
Филип рухнул на софу.
«Дьявол! Зачем я…»
Он заткнул пальцами уши. Сердце будто нашпиливалось на колючку.
— Вилма… противоядие…
Он защелкал пальцами, чтобы привлечь внимание.
Но примолкшим посетителям выставки было не до него. Прервав свои блуждания, гости смотрели куда-то в прихожую. Филип, сосредоточившись, посмотрел туда же.